Тайна зелёного сундука

(Рождественский рассказ)

Ветер выл, как собака, и метель кружилась в бешеной пляске, когда госпожа Постулатова, сидя в будуаре, говорила гувернантке:

— Никогда я не могла представить себе такого хорошего Рождества. Вы подумайте: напитков никаких нет, значит, останется больше денег и мы не залезем в долги, как в прошлые праздники.

Ветер выл, как собака, и метель кружилась в бешеной пляске, когда кухарка Постулатова, сидя в тёплой кухне, говорила соседской горничной:

— Хорошее Рождество будет… Господа денег на пьянство не потратят, а сделают нам хорошие подарки. Слава те, Господи.

Ветер выл, как собака, и метель кружилась в бешеной пляске, когда дети Постулатовых, сидя в детской, тихо шептались друг с другом:

— Нынче папа никакого вина и водок не может купить — значит, эти деньги, которые останутся, пойдут нам на ёлку. Хорошо, если бы ёлку закатили побольше да игрушек бы закатили побольше.

Ветер выл, как тысяча бешеных собак, и метель кружилась в невероятной, сногсшибательной пляске, когда глава дома Постулатов сидел одиноко в тёмном кабинете, в углу, и, сверкая зелёными глазами, думал тяжёлую, мрачную думу.

Страшен был вид Постулатова.

«Нету нынче на праздниках никаких напитков — хорошо же! — думал он.— Кухарку и гувернантку изругаю, жене изменю, а ребятишек всех перепорю. Раз уж скверно, то пусть всем будет скверно».

Ветер за окном выл, как тысяча бешеных собак, да и метель держала себя не лучше.

* * *

Дверь скрипнула, и в кабинет вошла жена. Ласково спросила:

— Что ты тут в темноте сидишь, Алексашенька?

— Черташенька я тебе, а не Алексашенька! — горько ответил муж.— Возьму вот и повешусь на дверях!

— Господь с тобою! Кажется, всё хорошо, надвигаются праздники, и праздники такие хорошие — будут без неприятностей… Я с тобой хотела как раз поговорить о подарках кухарке и гувернантке.

— Подарок? — заскрежетал зубами Постулатов.— Кухарке? Купить ей в подарок железную кочергу да и бить её этой кочергой каждый день по морде.

— Алексаша! Такие выражения… Надо же выбирать…

— Не из чего, матушка, не из чего!

— Что же тебе кухарка плохого сделала?

— Да, знаю я… Поймает крысу да и врубит её в котлеты. А в суп, наверное, плюёт.

— Опомнись! Для чего ей это делать?

— А я почём знаю? Развращённое воображение. В чай, я уверен, мышьяк подсыпает.

— Зачем? Что ей за расчёт? Ведь мышьяк денег стоит.

— Из подлости. А гувернантка — я знаю,— она губит моих детей. Она их потихоньку учит курить, а старшенького подговорила покуситься на мою жизнь.

— Для чего?! Что она, после тебя наследство получит, что ли?

— Садизм, матушка. Просто хочет насладиться моими предсмертными мучениями.

— Бог знает, что ты такое говоришь…— заплакала жена.— Ну, раз не хочешь сделать им подарки, что ж делать… Я из своих им куплю. Из тех, что ты мне на расходы дашь.

— Ничего я тебе на расходы не дам. Не заслужила, матушка! Как жена ты ниже всякой критики!

— Алексаша!!

— Чего там «Алексаша»! Ты лучше расскажи, почему все наши дети на меня не похожи? Я всё понимаю! Не будет им за это ёлки!!

— Какой позор! — воскликнула жена и, рыдая, выбежала из комнаты.

«А ловко я её допёк! — подумал немного прояснившийся Постулатов.— Теперь ещё только выругать кухарку, перепороть детишек — и всё будет как следует». И заворочались во тьме тяжёлые ленивые мысли: «Жаль, что у меня детишки такие послушные — ни к чему не придерёшься. Хорошо, если бы кто-нибудь разбил какую-нибудь вещь, или насорил в комнате, или нагрубил мне. В кого они только удались, паршивцы? У других как у людей — ребёнок и стакан разобьёт, и кипятком из самовара руку обварит, и отца дураком обзовёт,— а у меня… выродки какие-то. Вон у Кретюхиных сынишка в мать за обедом вилку бросил… Вот это — ребёнок! Это темперамент! Да я бы из такого ребёнка такой лучины нащипал бы, таких перьев надрал бы, что он потом за версту от меня удирал бы. Вот что я с ним, подлецом, сделал бы. А от моих — ни шерсти, ни молока… Сидят у себя они в детской тихонько, смирненько, не попрыгают в гостиной, не посмеются». Сердце его сжалось.

«А почему они не прыгают? Почему не смеются? Ребёнок должен вести себя сообразно возрасту. А если он сидит тихо, значит, он, паршивец, делает нечто противное своему возрасту. А за это — драть! Неукоснительно — драть. Я им покажу, как серьёзничать».

Он встал, сверкнул зелёными глазами и крадучись отправился в детскую.

А за окном ветер и метель вели себя ниже всякой критики…

* * *

— Вы чего тут сидите? — нахмурившись и обведя детей жёстким взглядом, проворчал Постулатов.

— Мы ничего, папочка. Мы сидим тихо.

— Сидите тихо?!

Леденящий душу смех Постулатова прозвучал в детской, сливаясь с воем бури за окном.

— А разве дети должны сидеть тихо? Детское это дело? Сейчас же чтобы резвиться, прыгать и смеяться. Ну?!!

Детки заплакали.

— Простите, папочка… Мы больше никогда не будем…

— Что? Плакать? Немедленно же резвитесь, свинёнки этакие! Ну, ты! Или смейся, или я с тебя три шкуры спущу. Я вам пропишу ёлку!..

Прижавшись друг к другу, забившись в угол, дети с ужасом глядели на искажённое лицо отца…

— Ах, так? Такое отношение? Не хотите веселиться?! Ну, так вы сейчас отведаете ремня!! Эй, кто там?! Где мой кожаный ремень!! Агафья! Лизавета! Подать ремень!!

Столпившись в дверях, все домочадцы с ужасом взирали на разъярённого хозяина.

— Куда девался ремень? Агафья!

— Не знаю, барин… я и то найти его не могу!.. Уж не в зелёном ли дедушкином сундуке?..

— Подальше, дьяволы, постарались засунуть. Прочь!! Я сам его найду!

И ринулся Постулатов в полутёмный чулан, в котором стоял знаменитый дедушкин зелёный сундук.

В каждом благоустроенном семействе имеется какой-нибудь баул, сундук или просто коробка, в которую годами складывается всякая дрянь: сплющенная весенняя шляпка, два разрозненных тома «Нивы», испорченная мясорубка, засаленный галстук, бутылочки со старыми лекарствами, мужская сорочка с оторванными манжетами, пара граммофонных пластинок и изъеденная молью плюшевая кошка.

На письменных столах и туалетах тоже стоят маленькие коробочки, в которых годами копятся: шнурок от пенсне, полдесятка разнокалиберных пуговиц, поломанная запонка, английская булавка и позолоченная облезшая часовая цепочка.

Зелёный сундук Постулатовых отличался той же хаотичностью и разнообразием содержимого.

Лихорадочно рылся разъярённый Постулатов, отыскивая популярный в детской жёлтый кожаный ремень от саквояжа, рылся… как вдруг рука его наткнулась на что-то стеклянное.

«Дрянь какая-нибудь, пустая посуда»,— подумал он и вытянул на свет божий одну бутылку, другую, третью…

Оглядел их — и сердце его бешено заколотилось: в первых двух ярким топазом сверкнул французский коньяк, а в третьей тихо, мелодично булькала при малейшем сотрясении настоящая смирновская водка.

— Чудеса…— проворчал он дрогнувшим голосом и закричал: — Лизочка! Лиза! Иди сюда, голубушка!

Вошла заплаканная жена.

— Лизочек, каким эти образом в зелёном сундуке очутились коньяк и водка? Откуда это, милая?

Жена наморщила лоб:

— Действительно, как они попали в сундук? Ах, да! Это я весной засунула их сюда, перед Пасхой. Ты тогда купил больше чем нужно. А я сунула сюда, подальше от тебя, да и забыла.

Постулатов подошёл к жене, нагнулся близко к её лицу:

— А чьи это глазки?

— Лизины.

— А зачем они заплаканы?

— Потому что один дурачок её обидел.

— А если дурачок их поцелует — они будут веселее?

— Барин,— сказала, входя, Агафья.— Вот и ремень. Он за шкахвом был.

— Нацепи его себе на нос,— засмеялся Постулатов.— Послушай, Агафьюшка. Ты, кажется, гусей хорошо жаришь? Так вот изжарь к Рождеству. Потом, я давно хотел спросить: что ты такое кладёшь в пирожки с ливером, что они так вкусно пахнут? Молодец ты у меня, Агафьище, замечательная баба! Можешь взять для своего мужа мой старый синий пиджак… Я его носить не буду.

Пошёл в детскую лёгким, танцующим шагом.

— Марья Николаевна! Я доволен вашими занятиями с детьми и хотел бы чем-нибудь… Впрочем, это уже дело жены, хе-хе! А вы что, архаровцы, приумолкли? Чего ждёте?

— Сечься ждём,— покорно вздохнул самый маленький и заплакал.

— Ишь чего захотели! А чего вы больше хотели бы: сечься или ёлку?

С решительностью, чуждой всяких колебаний и сомнений, все сразу определили свой вкус:

— Ёлку!

— Да будет так! — мелодично засмеялся отец, целуя младшего.— Кося, заведи граммофон!..

* * *

Тысячи собак за окном улеглись спать под ровное белое покрывало. Тысячами бриллиантов горела пелена снегов под кротким, тихим светом луны. Завтра — весёлый Сочельник.

Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение…

1915