Крутя рембрандтовской фигурой,
Она по берегу идёт.
Слежу, расстроенный и хмурый,
А безобразники-амуры
Хохочут в уши: «Идиот!» Её лицо белее репы,
У ней трагичные глаза…
Зачем меня каприз нелепый
Завлёк в любовные вертепы —
Увы, не смыслю ни аза! Она жена,— и муж в отлучке.
При ней четыре рамоли,
По одному подходят к ручке —
Я не причастный к этой кучке,
Томлюсь, как барка на мели. О лоботряс! Ещё недавно
Я дерзко женщин презирал,
Не раз вставал в борьбе неравной,
Но здесь, на даче, слишком явно —
Я пал, я пал, я низко пал! Она зовёт меня глазами…
Презреть ли глупый ритуал?
А вдруг она, как в модной драме,
Всплеснёт атласными руками
И крикнет: Хлыщ! Щенок! Нахал!! Но пусть… Хочу узнать воочью:
«Люблю тебя и так и сяк,
Люблю тебя и днём и ночью…»
Потом прибегну к многоточью,
Чтоб мой источник не иссяк. Крутя рембрандтовской фигурой,
Она прошла, как злая рысь…
И, молчаливый и понурый,
Стою на месте, а амуры
Хохочут в уши: обернись! 1908
Гунгербург | 