Нелёгкая

Это было самое страшное святочное приключение, какое когда-либо доводилось мне слышать.

А тут вдобавок, очевидно не без содействия самого дьявола, мне пришлось даже сыграть некоторую роль, быть не последней спицей в этой сатанинской колеснице.

Постараюсь рассказать всё подробно и, насколько могу, спокойно.

* * *

Семейство Фёдоровых состояло из мужа и жены, милых и весёлых молодых супругов.

Я у них бывала редко и почему-то (вот здесь-то, по-моему, не без дьявола) вспомнила о них именно под рождественский сочельник двадцать третьего декабря. Мало того, что вспомнила,— решила пойти посидеть у них вечером.

Зачем мне это понадобилось — до сих пор понять не могу. Просто, выражаясь красочным народным языком, «понесла меня к ним нелёгкая», а раз человека несёт, то роль его не активная, а пассивная, и никаких причин и аргументаций от него требовать не полагается.

Принесло меня к Фёдоровым довольно поздно, и я не застала их дома, а горничная очень настоятельно просила меня подождать.

— Барыня телефонировала, что обязательно к половине двенадцатого дома будут, а потом барин телефонировали, дома ли барыня, и обещали, что скоро придут.

Я решила вернуться домой, но та самая «нелёгкая», которая понесла меня к Фёдоровым, очевидно, не хотела выпустить меня из рук, пока не добьётся своего. Она заставила меня снять пальто, понесла в гостиную, забила в мягкий угол дивана, завалила под спинку подушку и сунула в руки альбом с хозяйскими тётками.

На девятой тётке раздался звонок, и влетела оживлённая, раскрасневшаяся хозяйка.

— Ах, дорогая моя, как хорошо, что вы пришли! Мы сейчас будем пить чай. Мужа ещё нет? Знаете — теперь прямо мука достать из театра извозчика. Я так боялась, что опоздаю, бежала как сумасшедшая. Я красная?

— Чего же вы так торопились? — удивлялась я.

— Как же! Мне не хотелось, чтобы вы меня ждали.

— А почём же вы знали, что я приду? — ещё больше удивилась я.

Она смущённо засмеялась.

— Ах, это я так… всё путаю. Мне просто хотелось скорее домой; думаю про вас — вдруг она зайдёт? Не заходит, да вдруг и зайдёт. Что, я очень растрёпанная?

Минут через десять влетел муж. Тоже розовый, тоже оживлённый и также неистово обрадовался, увидя меня, и также принялся разделывать извозчиков.

— Сущая беда с ними! Если бы я не был таким страстным театралом, ни за что бы не ходил по театрам. Сущая мука! Сегодня, например, пришлось из театра пешком бежать. А ты, Лизочка, дома была?

— Да, я была дома,— начала было Лизочка, но, взглянув на меня, быстро затараторила,— то есть… что я всё путаю… Я сама только что пришла. Я была в балете.

— В каком балете? — вяло полюбопытствовала я.

— В этом… как его… знаете, ещё где цветок, а потом танцуют… Чудесный балет. Я обожаю балет «Корсар», «Дон-Кихот». Я знаю наизусть прямо каждое па. А ты, Жорженька, где был?

— А я, сама знаешь, неисправимый меломан. Опять был в опере.

— А что там шло?

— Да опять этот… чуть ли не в двадцатый раз слушаю и наслушаться не могу. Прелесть! Сплошное очарование! Как возьмёт своё верхнее ля, так из меня слёзы в три ручья. Ей-богу, сегодня опять рыдал, как ребёнок.

— Да какая опера-то шла? — тускло, без интереса напирала я.

— Ну конечно же этот… «Евгений Онегин»… Лизочка, ты бы нам чаю дала. Правда, прелесть моя Лизочка! Носик розовый! Лизочка, наморщи носик, я его поцелую!

— Ах, перестань, Жорженька! Ну какой ты, право! Знаете, я его называю электрическая целовалка: «чмок-чмок». Вечно ему целоваться. Я, может быть, сама хочу тебя поцеловать! Хи-хи!

— Подождите,— мрачно остановила я.— Вы лучше расскажите, кто сегодня пел?

Сама не знаю, какое мне до всего этого было дело. Ну не всё ли равно, кто пел. Всё равно — попел и перестал. Да и не любопытно мне совсем…

— Кто пел,— засуетился Жорженька.— Сейчас я вам расскажу. А ты, Лизочка, беги насчёт чаю. Беги, беги, нечего, нечего! Кто пел! Вас интересует, кто пел? А разве вы тоже любите музыку? Вот никогда бы не подумал. А я, знаете, обожаю музыку.

— Кто пел сегодня? — мрачно перебила я.

— Я же вам сказал: «Евгений Онегин». Чудесный состав. А вот и Лизочка. Идёмте чай пить.

— Так кто же, наконец, пел! Или вы от меня почему-нибудь это скрываете?

Он испуганно взглянул на меня и вдруг забормотал скороговоркой:

— Ну да, как всегда, в Мариинской опере… Евгения… Евгения пел Тартаков, а Онегина — Збруева. Лизочка, мне, пожалуйста, с лимоном. Какая ты сегодня розовая, Лизочка! Весело было в театре?

— Ах да! Я обожаю балет.

— А кто сегодня танцевал? — мрачно вела я свою линию.

— Да эта… знаете, такая воздушная… Егорова. Я обожаю Егорову.

— А какой же это балет был?

Но хозяйка не ответила. Ей показалось, что звонит телефон, и она убежала в кабинет мужа. Когда она вернулась, я повторила свой вопрос, но она вдруг захохотала.

— Жорженька, миленький! Расскажи тот анекдот, который ты вчера рассказывал. Помнишь, про армянина?

Но Жорженька ничего не помнил, и она сама рассказала старый дурацкий анекдот и так неестественно весело при этом хохотала, что я прямо из чувства деликатности перевела разговор на другую тему и спросила:

— А какой сегодня шёл балет в Мариинском театре?

— «Лебединое озеро», можно вам ещё чаю, вот это варенье очень вкусное, я его сама варила, только у Абрикосова, а у Балабухи такого нет,— не переводя дыхания отбарабанила она.

— Мерси,— отвечала я с достоинством.— Я ещё не выпила своей чашки. Подождите, я что-то никак не могу понять… Георгий Иванович был в Мариинском театре и видел «Евгения Онегина», а Лизавета Петровна в тот же вечер там же видела балет! Как же это может быть?

Они почему-то долго молчали. Только нос у Георгия Ивановича странно побелел, а у Лизаветы Петровны щёки раздулись, покраснели и задрожали…

— Оч-чевид-но,— залепетала она,— был сборный спектакль…

— Ну да, конечно,— воскликнул муж и даже вскочил с места.— Разве вы не знаете. Это очень часто бывает… в пользу инвалидов.

— Да, да! — улыбнулась хозяйка.— Ну конечно же в пользу инвалидов. Только я оперы не люблю и просидела только балетное отделение. Перейдём в гостиную, вы нам что-нибудь споёте.

— Спасибо, я не пою.

— Отчего же?

— Голоса нет.

— Ну, при своих можно. А у нас завтра ёлка будет.

— Да, да! — веселился муж.— Лизочка у меня маленькая, и я ей на ёлочку подарю розочку.

— Сам бяка! — резвилась Лизочка.

— Позвольте! — остановила я.— Завтра, значит, сочельник?

— Ну да, конечно! Сочельник, сочельник, тра-ля-ля-ля!

— Так в каком же вы, позвольте вас спросить, Мариинском театре были, когда под сочельник все театры закрыты? А? Все до одного. Не то что казённые, а даже и частные, и те все закрыты. А?

Я больше не видала их — милых и весёлых супругов Фёдоровых, но никогда не забуду странные лица, которые были у них обоих, когда «нелёгкая», сделав своё дело, натягивала на меня шубу и уносила домой.

Лица эти долго будут вспоминаться мне в тёмную рождественскую ночь, когда вьюга стучит в окно, как запоздалый путник, просящий ночлега.

Жутко!

1918