Зелёный горб

Из Москвы в Среднюю Азию турист выезжает в обычном для туристов виде. Он обут в большие чаплинские башмаки, подбитые гвоздями с полукруглыми шляпками. Тяжёлые бумажные штаны упрятаны в шерстяные чулки, простирающиеся до колена. Турист сгибается под тяжестью зелёного дорожного мешка. Брезентовые лямки мешка перекрещиваются на многострадальной груди туриста. К мешку привязан пёстрый эмалированный чайник, к чайнику — крышечка от чайника, к крышечке — кружка, а в кружке — алюминиевая чайная ложечка. Всё это бренчит, как пустое ведро, привязанное к телеге.

Нечего и говорить о том, как вся эта сбруя мешает в путешествии.

Снять мешок турист боится пуще всего — украдут. Поэтому он даже спит, не снимая походного снаряжения.

Мало-помалу мешок прирастает к спине. Турист приобретает походку и привычки горбуна. Он чувствует себя несчастнейшим из людей. Морщины прорезают его некогда чистый лоб, и в этих морщинах за время длительного путешествия скопляется пыль, яичная скорлупа и прочий мусор.

Цель путешествия как-то оттирается на задний план. Города осматривать невозможно — мешает проклятый мешок.

В Ташкенте турист пытается осмотреть Старый город, но мешок толкает его назад к вокзалу. Тяжело дыша, турист сидит в грязном буфете I и II класса. Для охлаждения горячённого тела он пьёт пиво и с нетерпением ждёт поезда на Самарканд.

Но в Самарканд он приезжает полубольным. Залитый солнцем город кажется ему тёмным, мрачным сновиденьем. Мешок давит на спину с тяжестью восьмидесяти тонн и подстрекает туриста возвратиться в Москву, к нежной морщинистой старушке-маме.

А ведь по плану полагается ещё поездка в Бухару, в Бухару-а-шериф, как выражается турист,— в Бухару Благородную.

— Там мне и конец,— шепчет турист, чувствуя всё возрастающий вес мешка.— Развеет ветер мои косточки.

Ночью, в вагоне, у него начинается бред и он хрипло бормочет:

— В песчаных степях аравийской земли три гордые пальмы зачем-то росли…

Ранним утром поезд останавливается в Старой Бухаре. В окно вагона виднеются низкорослые, пузатые башни крепостной стены. Льётся такой сильный свет, что кажется, будто солнце заняло здесь всё небо, а небу остаётся только тот кружочек, который обычно занимает солнце. Высокомерной походкой движутся верблюды и, взглянув на прибывший поезд, брезгливо морщатся.

Турист поднимается со своего деревянного ложа и вдруг чувствует отрадное облегчение. В первую минуту он ещё не понимает, что случилось, откуда такой прилив сил. Но в следующую же минуту всё становится ясно. Проклятый мешок — о радость, о счастье! — отрезали ночью от спины дураки-воры. Срезали с чайником, кружечкой и ложечкой.

И новая жизнь открывается перед туристом, освобождённым от зелёного горба. Теперь ему всё доступно. Захочет — пойдёт пешим порядком в Москву, захочет — подымется на минарет Мир-хараб, захочет — будет блуждать под куполами базаров, а может быть, даже купит недорогой халат. Теперь турист всё может.

1930