Вендетта

История, которую я хочу рассказать вам, произошла не очень давно, и люди, о которых идёт в ней речь, вероятно, живы и здоровы. Может быть, вы даже встречаете их где-нибудь в обществе или на улице, или в театре, и спокойно проходите мимо, не чувствуя в них героев почти кровавой драмы.

Итак…

За Анеттой Лиросовой ухаживал Мишель Серебров.

Анетта была взволнована и счастлива, и только одно несколько раздражало её: почему нельзя рассказать об этом мужу. Она очень любила своего мужа и привыкла делиться с ним и горем, и радостью, а тут вдруг — стоп! Самого радостного и интересного как раз и нельзя рассказать. Вместо того, чтобы гордиться успехом жены, он ещё, чего доброго, надуется.

А погордиться было чем.

Мишель Серебров был очень интересен. Настоящий Дон Жуан, двух мнений быть не могло.

Женщины о нём говорили:

— Нет, Мишель, конечно, некрасив, но с ним можно поговорить на серьёзные темы. Он совсем не пустой и не поверхностный человек, каким кажется на первый взгляд.

Мужчины говорили о Мишеле:

— Какая у этого Сереброва наглая морда; верно, уже не раз бит.

И прибавляли:

— Парикмахер!

Всё это, выраженное бедным человеческим языком, в переводе на более высокий, литературный стиль, означало не что иное, как:

— Дон Жуан.

Разговаривал Мишель Серебров мало. Он больше выразительно смотрел, раздувал ноздри и изредка шептал с упрёком:

— Не хорошо… не хорошо мучить. Я сегодня всю ночь не спал.

Говорил он эту фразу даже тем женщинам, с которыми только что познакомился, так что признание о бессонной ночи звучало несколько некстати, ну да не менять же из-за таких пустяков своих привычек и обычаев.

Как настоящий Дон Жуан, Мишель никогда не называл по имени женщин, за которыми ухаживал. Это очень опасная штука: при широко поставленном деле легко можно ошибиться и спутать. А женщина, если она, например, Манечка, почему-то ужасно обижается, когда любимый человек называет её Сонечкой или Танечкой. Точно уж это такая большая разница.

Так вот, во избежание неприятностей, Мишель Серебров называл близких своему сердцу женщин или «детка», или «котка», или какими-нибудь лошадиными именами: «игрунка», «ласунка», «смехуночек».

Выходило приятно и ни к чему не обязывало.

И вот Мишель Серебров стал ухаживать за Анеттой Лиросовой. Ухаживал целых четыре месяца. И каждое воскресенье присылал ей большую круглую коробку с её любимыми конфетами — пьяные вишни в шоколаде.

Бывал он у Лиросовых каждый четверг на журфиксе и каждое воскресенье на обеде. Иногда провожал Анетту из театра и говорил о звёздах громко и пламенно, чтобы не было слышно, как икает извозчик.

Но вот наступило воскресенье, когда Мишель не смог прийти — у него оказался спешный доклад. И наступил четверг, когда Мишель не смог прийти. У него и в четверг оказался спешный доклад. Очевидно, государственные дела были в критическом положении, если понадобилась такая экстренная помощь со стороны Мишеля.

Что ж делать. Мужчины всегда готовы всё бросить ради каких-то дел. Им только свистни. Это даже в истории известно.

И Анетта со злобой вспоминала братьев Гракхов, у которых ещё была мать, и потом Демосфена, набивавшего себе рот камнями, чтобы лучше говорить, и Диогена, залезшего в бочку неизвестно для чего, тоже, должно быть, для государственной пользы, а какая-нибудь несчастная ждала его и мучилась. Исторические примеры поддерживали мужество духа у тоскующей Анетты Лиросовой, но когда Мишель и во второе воскресенье и сам не пришёл, и даже конфет не прислал, она встревожилась, расстроилась и сделала сцену мужу, зачем тот своей вилкой полез в блюдо с тетёркой.

Вечером решила развлечься и поехала к актрисе Удаль-Раздолиной. Раздолина была немножко знакома с Мишелем, может быть, потому Анетту и потянуло именно к ней.

У Раздолиной были гости — актрисы, офицеры. Мишеля не было. Но было нечто: на столе между кексом и вазочкой с малиновым вареньем стояла большая круглая коробка с пьяными вишнями в шоколаде.

Анетта рассеянно поздоровалась и, не отводя глаз от коробки, долго молча сидела и чувствовала, как в мозгу её происходит странная работа, быстрая и мелкая — словно какие-то крючки подцепляют какие-то петли и в результате получается определённый и точный рисунок.

Анетта улыбнулась самой любезной и беспечной улыбкой, и голос её не дрогнул, когда она спросила у хозяйки:

— Ах, кто это вам преподнёс такие чудесные конфеты!

Хозяйка лукаво скосила глаза и весело ответила:

— Ах, это один очаровательный Дон Жуан!

Анетта больше ничего не спросила. Она встала с места и, подойдя к хозяйке, строго сказала:

— Пойдём, мне надо поговорить.

Изумлённая Удаль-Раздолина повела её в свою спальню.

Там Анетта, повернув к лампе растерянное лицо Раздолиной и положив обе руки ей на плечо, сказала твёрдо:

— Отвечайте мне всю правду. Конфеты от Мишеля?

— Нет, то есть да,— честно ответила Раздолина.

— Всё говорите: «коткой» называл?

— Нет… то есть да,— лепетала Раздолина.

— Руку вон тут, около пульса, усами щекотал. В декольте дул. Говорил, что мучить не хорошо?

— Ах да… то есть да…

— Показывал Большую Медведицу? Ноздри раздувал? Говорил, что ночь не спал?

— Да… да… — трепетала Раздолина.— Да… дул… в Медведицу… ни одной ночи не спал…

Анетта отпустила её плечи, повернулась и вышла. Вышла, села за чайный стол, придвинула к себе коробку с пьяными вишнями и стала есть.

— Не правда ли, вкусные конфеты? — деланно-светским тоном спрашивала взволнованная хозяйка.

— Недурны! — мрачно отвечала Анетта и продолжала есть.

Хозяйка явно начинала беспокоиться.

— Марья Николаевна! — обратилась она к своей соседке, комической старухе из их труппы.— Может быть, и вы попробуете этих конфет!

— Мерси, я…

— Они очень вкусные,— громко сказала хозяйка, чтобы обратить на себя внимание Анетты.

— Недурны,— мрачно буркнула та и продолжала есть.

Она ела быстро, сосредоточенно и звонко выплёвывала косточки на тарелку. Лицо её пылало. Глаза горели зловещим огнём. Все притихли и, молча переглядываясь, смотрели на неё, затаив дыхание.

На лице хозяйки быстро сменялись отчаяние и злоба.

— Иван Николаевич! — дрожащим голосом обратилась она к одному из офицеров.— Передайте, пожалуйста, нам с Марьей Николаевной эту коробку.

Офицер любезно осклабился, подошёл к Анетте, встал за её стулом и позвякал шпорами. Больше, как благовоспитанный молодой человек, он ничего сделать не мог. И застыл в почтительной позе.

А Анетта ела и ела.

Она съела все до последней вишни. Потом встала, спокойная, гордая, взяла салфетку, вытерла губы, как убийца вытирает кровь с кинжала — с улыбкой холодной и жуткой. Сверкнула торжествующим взглядом и медленно вышла из комнаты.

Вендетта!

1918