На кладбище

— Господа, ветер поднялся, и уже начинает темнеть. Не убраться ли нам подобру-поздорову?

Ветер прогулялся по жёлтой листве старых берёз, и с листьев посыпался на нас град крупных капель. Один из наших поскользнулся на глинистой почве и, чтобы не упасть, ухватился за большой серый крест.

— «Титулярный советник и кавалер Егор Грязноруков…» — прочёл он.— Я знал этого господина… Любил жену, носил Станислава, ничего не читал… Желудок его варил исправно… Чем не жизнь? Не нужно бы, кажется, и умирать, но — увы! — случай стерёг его… Бедняга пал жертвою своей наблюдательности. Однажды, подслушивая, получил такой удар двери в голову, что схватил сотрясение мозга (у него был мозг) и умер. А вот под этим памятником лежит человек, с пелёнок ненавидевший стихи, эпиграммы… Словно в насмешку, весь его памятник испещрён стихами… Кто-то идёт!

С нами поравнялся человек в поношенном пальто и с бритой, синевато-багровой физиономией. Под мышкой у него был полуштоф, из кармана торчал свёрток с колбасой.

— Где здесь могила актёра Мушкина? — спросил он нас хриплым голосом.

Мы повели его к могиле актёра Мушкина, умершего года два назад.

— Чиновник будете? — спросили мы у него.

— Нет-с, актёр… Нынче актёра трудно отличить от консисторского чиновника. Вы это верно заметили… Характерно, хотя для чиновника и не совсем лестно-с.

Насилу мы нашли могилу актёра Мушкина. Она осунулась, поросла плевелом и утеряла образ могилы… Маленький дешёвый крестик, похилившийся и поросший зелёным, почерневшим от холода мохом, смотрел старчески уныло и словно хворал.

— «забвенному другу Мушкину»…— прочли мы.

Время стёрло частицу не и исправило человеческую ложь.

— Актёры и газетчики собрали ему на памятник и… пропили, голубчики…— вздохнул актёр, кладя земной поклон и касаясь коленами и шапкой мокрой земли.

— То есть как же пропили?

— Очень просто. Собрали деньги, напечатали об этом в газетах и пропили… Это я не для осуждения говорю, а так… На здоровье, ангелы! Вам на здоровье, а ему память вечная.

— От пропивки плохое здоровье, а память вечная — одна грусть. Дай бог временную память, а насчёт вечной — что уж!

— Это вы верно-с. Известный ведь был Мушкин, венков за гробом штук десять несли, а уж забыли! Кому люб он был, те его забыли, а кому зло сделал, те помнят. Я, например, его во веки веков не забуду, потому, кроме зла, ничего от него не видел. Не люблю покойника.

— Какое же он вам зло сделал?

— Зло великое,— вздохнул актёр, и по лицу его разлилось выражение горькой обиды.— Злодей он был для меня и разбойник, царство ему небесное. На него глядючи и его слушаючи, я в актёры поступил. Выманил он меня своим искусством из дома родительского, прельстил суетой артистической, много обещал, а дал слёзы и горе… Горька доля актёрская! Потерял я и молодость, и трезвость, и образ божий… За душой ни гроша, каблуки кривые, на штанах бахрома и шахматы, лик словно собаками изгрызен… В голове свободомыслие и неразумие… Отнял он у меня и веру, злодей мой! Добро бы талант был, а то так, ни за грош пропал… Холодно, господа почтенные… Не желаете ли? На всех хватит… Бррр… Выпьем за упокой! Хоть и не люблю его, хоть и мёртвый он, а один он у меня на свете, один, как перст. В последний раз с ним вижусь… Доктора сказали, что скоро от пьянства помру, так вот пришёл проститься. Врагов прощать надо.

Мы оставили актёра беседовать с мёртвым Мушкиным и пошли далее. Заморосил мелкий холодный дождь.

При повороте на главную аллею, усыпанную щебнем, мы встретили похоронную процессию. Четыре носильщика в белых коленкоровых поясах и в грязных сапогах, облепленных листвой, несли коричневый гроб. Становилось темно, и они спешили, спотыкаясь и покачивая носилками…

— Гуляем мы здесь только два часа, а при нас уже третьего несут… По домам, господа?

1884