Сельскохозяйственный рассказ

I

Мы — любимая мною женщина и я — вышли из лесу, подошли к обрыву и замерли в немом благоговейном восхищении.

Я нашёл её руку и тихо сжал в своей.

Потом прошептал:

— Как хорошо вышло, что мы заблудились в лесу… Не заблудись мы — никогда бы нам не пришлось наткнуться на эту красоту. Погляди-ка, каким чудесным пятном на сочном тёмно-зелёном фоне выделяется эта белая рубаха мальчишки-рыболова. А река — какая чудесная голубая лента!..

— О, молчи, молчи,— шепнула она, прижимаясь щекой к моему плечу.

И мы погрузились в молчаливое созерцание…

— Это ещё что такое? Кто такие? Вы чего тут делаете? — раздался пискливый голос за нашими спинами.

— Ах!

Около нас стоял маленький человек в чесучовом пиджаке и в чёрных длиннейших, покрытых до колен пылью брюках, которые чудовищно-широкими складками ложились на маленькие сапоги.

Глаза неприязненно шныряли по сторонам из-под дымчатых очков, а бурые волосы бахромой прилипли к громадному вспотевшему лбу. Жокейская фуражечка сбилась на затылок, а в маленьких руках прыгал и извивался, как живой, жёлтый хлыст.

— Вы зачем здесь? Что вы тут делаете? А? Почему такое?

— Да вам-то какое дело? — грубо оборвал я.

— Это мне нравится! — злобно-торжествующе всплеснул он руками.— «Мне какое дело?!» Да земля-то эта чья? Лес-то это чей? Речушка эта — чья? Обрыв это — китайского короля, что ли? Мой!! Всё моё.

— Очень возможно,— сухо возразил я,— но мы ведь не съедим всего этого?

— Ещё бы вы съели, ещё бы съели! А разве по чужой-то земле можно ходить?

— А вы бы на ней написали, что она ваша.

— Да как же на ней написать?

— Да вот так по земле бы и расписали, как на географических картах пишется: «Земля Чёрт-Иваныча».

— Ага! Чёрт-Иваныча? Так зачем же вы прилезли к Чёрту-Иванычу?!

— Мы заблудились.

— «Заблудились!..» Если люди заблудятся, они сейчас же ищут способ найти настоящую дорогу, а вы, вместо этого, целых полчаса видом любовались.

— Да скажите, пожалуйста,— с сердцем огрызнулся я,— что вам какой-нибудь убыток от того, что мы полюбовались вашим пейзажем?…

— Не убыток, но ведь и прибыли никакой я пока не вижу…

— Господи! Да какую же вам нужно прибыль?!

— Позвольте, молодой человек, позвольте,— пропищал он, усаживаясь на незамеченную нами до тех пор скамейку, скрытую в сиреневых кустах.— Как это вы так рассуждаете?… Эта земля, эта река, эта вон рощица мне при покупке — стоила денег?

— Ну, стоила.

— Так. Вы теперь от созерцания её получаете совершенно определённое удовольствие или не получаете?

— Да что ж… Вид, нужно сознаться, очаровательный.

— Ага! Так почему же вы можете придти, когда вам заблагорассудится, стать столбом и начать восхищаться всем этим?! Почему вы, когда приходите в театр смотреть красивую пьесу или балет,— вы платите антрепренёру деньги? Какая разница? Почему то зрелище стоит денег, а это не стоит?

— Сравнили! Там очень солидные суммы затрачены на постановку, декорации, плату актёрам…

— Да тут-то, тут — это вот всё — мне даром досталось, что ли? Я денег не платил? «Актёры!» Я тоже понимаю, что красиво, что некрасиво: вон тот мальчишка на противоположном берегу, «белым пятном выделяется на фоне сочной тёмной зелени» — это красиво! Верно… Пятно! Да ведь я этому пятну жалованье-то шесть рублей в месяц плачу или не плачу?

Я возразил, нетерпеливо дёрнув плечом:

— Не за то же вы ему платите жалованье, чтобы он выделялся на тёмно-зеленом фоне?

— Верно. Он у меня кучерёнок. Да ведь рубашка-то эта от меня ему дадена, или как? Да если бы он, паршивец, в розовой или оранжевой рубашке рыбу удил — ведь он бы вам весь пейзаж испортил. Было бы разве такое пятно?

— Послушайте, вы,— сказал я, выйдя из себя.— Что вам надо? Чего вы хотите? Я стою здесь с этой дамой и любуюсь видом, расстилающимся перед нами. Это ваш вид? Вы за него хотите получить деньги? Пожалуйста, подайте нам счёт!!

— И подам! — выпятил он грудь, с видом общипанного, но бодрящегося петуха.— И подам!

— Ну, вот. Самое лучшее. А сейчас оставьте нас в покое. Дайте нам быть одним. Когда нужно будет, мы позовём.

Ворча что-то себе под нос, он криво поклонился моей спутнице, развёл руками и исчез в кустах.

II

Хотя настроение уже было сбито, скомкано, растоптано, но я попытался овладеть собой:

— Ушёл? Ну, и слава богу. Вот навязчивое животное. А хорошо тут… Действительно замечательно! Посмотри, милая, на этот перелесок. Он в теневых местах кажется совсем голубым, а по голубому разбросаны какие пышные, какие горячие жёлтые пятна освещённых солнцем ветвей. А полюбуйся, как чудесно вьётся эта белая полоска дороги среди буйной разноцветной вакханалии полевых цветов. И как уютна, как хороша вон та красная крыша домика, белая стена которого так ослепительно сверкает на солнце. Домик — он как-то успокаивает, он как-то подчёркивает, что это не безотрадная пустыня… И эта, как будто вырезанная на горизонте, потемневшая серая мельница… Её крылья так лениво шевелятся в ленивом воздухе, что самому хочется лечь в траву и глядеть так долго-долго, ни о чём не думая… И вдыхать этот головокружительный медовый запах цветов.

Мы долго стояли, притихшие, заворожённые.

III

— Пойдём… Пора,— тихо шепнула мне моя спутница.

— Сейчас. Эй, человек,— насмешливо крикнул я.— Счёт!

Тотчас же послышался сзади нас треск кустов, и мы снова увидели нелепого землевладельца, который подходил к нам, размахивая какой-то бумажкой.

— Готов счёт? — дерзко крикнул я.

— Готов,— сухо отвечал он.— Вот, извольте.

На бумажке стояло:

Скривив губы, я педантически проверил счёт и заявил, придавая своим словам оттенок презрения:

— К счёту приписано.

— Где? Где?! Не может быть.

— Да вот вы под шумок ввернули тут семь гривен за мельницу какого-то крестьянина Кривых. Ведь это не ваша мельница, а Кривых… Как же вы так это, а?

— Позвольте-с! Да она только с этого обрыва и хороша. А подойдите ближе — чепуха, дрянь, корявая мельничонка.

— Да ведь не ваша же?!

— Да я ведь вам и не её самое продаю, а только вид на неё. Вид отсюда. Понимэ? Это разница. Ей от этого не убудет, а вы получили удовольствие…

— Э, э! Это что такое? За этот паршивый домишко вы поставили полтора рубля?! Это грабёж, знаете ли.

— Помилуйте! Чудесный домик. Вы сами же говорили: «домик он как-то успокаивает, как-то подчёркивает…»

— Чёрт его знает, что он там подчёркивает, только за него вы три шкуры дерёте. Предовольно с вас и целковый.

— Не могу. Верьте совести не могу. Обратите внимание, как белая стена ослепительно сверкает на солнце. И не только сверкает, но и подчёркивает, что это не безотрадная пустыня. Мало вам этого?

Я решил вытянуть из него жилы.

— И за дорогу содрали. Разве это цена — шесть гривен? Мы на неё почти и не смотрели. Скверная дорожка, кривая какая-то.

— Да ведь тут за всё вместе: и за дорогу, и за буйную вакханалию цветов. Извольте обратить ваше внимание: ежели оценить по-настоящему вакханалию, то на дорогу не больше двугривенного придётся. Пусть вам в другом месте покажут такую дорогу за двугривенный с обрыва…

Я повернул счёт в руках и придирчиво заявил:

— Нет, я этого счёта не могу оплатить.

— Почему же-с? Как смотреть, так можно, а платить — так в кусты?!

— Счёт не по форме. Должен быть оплачен гербовым сбором.

— Да-с? Вы так думаете? Это по какому такому закону?

— По обыкновенному. Счета на сумму свыше пяти рублей должны быть оплачены гербовым сбором.

— Ах, вы вот как заговорили?! Пожалуйста! Вычёркиваю вам мельницу крестьянина Кривых и речку. Чёрт с ней, всё равно, зря течёт. А уж четыре девяносто — это вы мне подайте. Вот вам и Чёрт-Иваныч!

Я вынул кошелёк, сунул ему в руку пятирублёвую бумажку и, сделав величественный жест: «сдачи не надо», взял свою спутницу под руку.

По дороге от обрыва мы наткнулись на очень красивую пышную липу, но я уж воздержался от выражения громогласного восторга…

1914