Патриот

Дело было часов в шесть утра на станции Чудово. Я дожидалась лошадей, чтобы ехать в деревню, пила чай и скучала.

Большая, скверно освещённая зала. Где-то, за стеной, визжат и гулко хлопают двери. За стойкой звенит ложками и бренчит чашками невыспавшийся буфетчик. Он поминутно смотрит на часы и зевает, как лев в клетке.

Тоска свыше меры!

Вдруг, смотрю, за противоположным столом что-то зашевелилось. Послышалось кряканье, и с дивана медленно поднялся толстый бритый старик, в круглой вязаной шапочке, как носят грудные младенцы. Кроме шапочки, на нём была полосатая фуфайка, серенький пиджачок, а на ногах гетры.

Старик протёр глаза, поманил лакея, показал ему рубль и, отрицательно покачав головой, постукал по пустой пивной бутылке, стоявшей на столе.

Лакей тоже отрицательно покачал головой и отошёл прочь. А старик вынул засаленную книжечку с отваливающимися листами и поцарапал в ней что-то.

— Что это за человек? — спросила я лакея.

— Это, сударыня, немец какой-то. Пришёл вечером пешком и всё пиво пьёт, а денег не платит, только вот один рубль покажет и опять в карманчик. Буфетчик не велели больше отпускать.

— Да вы, верно, не понимаете, что он говорит.

— Никак нет, не понимаем.

В эту минуту немец встал и, подойдя ко мне, в чём-то извинился.

Оказался он французом, путешествующим пешком вокруг света. Он обошёл уже всю Африку, Америку, Австралию и Европу. Теперь идёт через Россию в Азию. Вышел из дому четыре года тому назад.

— Зачем же вы это делаете? Что вам за охота? — удивилась я.

— Для славы своего отечества. Из чувства патриотизма. Несколько лет тому назад один член нашего кружка обошёл весь свет в три года. Я сказал, что обойду скорее. Вот иду уже пятый год, а обошёл только половину. Значит, тот солгал.

— Но ведь он тоже был французом, так при чём же тут ваш подвиг?

— О! Madame рассуждает легкомысленно. Madame не понимает, что каждый француз желает лично прославить своё отечество. К тому же я путешествую без денег.

— А как же я видала у вас рубль в руках?

— Ах, это только для того, чтобы объяснить, что у меня нет денег. Покажу рубль, покачаю головой, они и понимают.

— Удивительно. Ну, а чем же вы докажете, что вы действительно шли, а не сидели где-нибудь в Вержболове?

— О, madame! Я во всех больших городах беру свидетельства от мэров, что я проходил. Кроме того, я веду дневник, записки, которые будут изданы для славы моей родины.

Он вытащил свою засаленную книжечку и, любезно осклабившись, указал мне последний листок.

— Здесь кое-что о вашем родном уголке. О! Я ничего не пропускаю.

Я прочла каракули:

«Женщины губернии Чудово (du governement de Tchoudovo) имеют белокурые волосы и носят кожаные сумки через плечо».

Я бросила беглый взгляд на соседний листочек. Там было французскими буквами написано «pivo» и «Zacussie».

— О, madame! — продолжал француз, деликатно вынимая из моих рук свою книжечку.— О! Я могу вам показать массу интересного. Я покажу вам письма моей жены и её портрет.

Он сунул мне в руку пачку истрёпанных писем и, не удовольствовавшись этим, начал читать одно из них вслух.

«Мой обожаемый друг,— писала эта замечательная женщина.— Иди вперёд! Иди, несмотря на все лишения и трудности твоего пути. Работай для славы нашей дорогой родины, а я буду ждать тебя долгие, долгие годы и участвовать в твоём подвиге своей молитвой».

Потом он вынул маленькую фотографическую карточку и несколько минут глядел на неё, и, умилённо покачивая головой, тихо пропел:

Et tra-la-la-la-la,
Et tra-la-la-la-la,
Roulait dans du gala.¹

Песенка несколько удивила меня, но, взглянув на карточку, я перестала удивляться. На ней изображалась молодая особа в кэпи и в короткой юбке и отдавала честь ногой.

— Ваша жена, вероятно… певица,— пробормотала я, не зная, что сказать.

— Почему вы так думаете?

— Так… видно по лицу, что у неё хороший голос,— додумалась я.

— О, вы правы! Это великая артистка! Имя её будет греметь по всему свету. Сам великий Коклэн предсказал ей громкую славу. И она работает… О! Как она работает для своего отечества! Она и меня ободряет. Вот, в другом письме, она говорит, чтобы я не смел возвращаться, пока не закончу своей задачи. Бедная! Она так страдает без меня, но она жертвует всем pour notre chère patrie.² Это святая женщина,— прибавил он и взглянул на меня строго.

Не зная, что сказать, я спросила, как ему понравилась Африка.

— О! C’est de la chaleur!³ — ответил он и безнадежно махнул рукой.

* * *

Я уже садилась в почтовую коляску, как вдруг ямщик, укладывавший мои вещи, показал рукой в сторону и, отвернувшись, фыркнул, как лошадь. Я оглянулась.

Около полотна железной дороги, по скользкой и липкой тропинке шёл мой патриот.

«Бедный! — подумала я.— Чем заплатит тебе неблагодарное отечество за то, что ты во славу его месишь своими гетрами нашу новгородскую грязь?»

Он узнал меня издали и поспешил подойти, делая самые удивительные приветственные жесты.

Он долго желал мне всяких благополучий, а под конец поверг меня в радостное изумление, пообещав, что непременно напишет от меня поклон своей жене.

— Это святая женщина,— прибавил он и отошёл, тихо напевая, очевидно, тесно связанное с воспоминанием о ней:

Et tra-la-la-la-la,
Et tra-la-la-la-la,
Roulait dans du gala.

1910

1. Et tra-la-la-la-la … Roulait dans du gala. — И тра-ля-ля-ля-ля … Покатили на праздник (фр.).
2. …pour notre chère patrie. — Ради нашей дорогой родины (фр.).
3. C’est de la chaleur! — Жара! (фр.).