Байрон

Когда пробило одиннадцать, тёмный молодой человек, с нежным профилем молодого Байрона и бледно-мечтательными глазами, попрощался и вышел.

За чайным столом остались только свои.

— Скажите откровенно,— обратилась одна из дам к хозяину дома,— неужели и этот Байрон будет когда-нибудь брать взятки?

— Этот?

Хозяин чуть-чуть усмехнулся.

— Прежде дело куда легче и проще было. Картина была прямо библейская, и невинные барашки паслись рядом с хищниками.

Каждый знал, что ему нужно делать, и все понимали друг друга.

Анекдоты о добром старом времени складывались самые уютные и безмятежные:

Приходит подрядчик в министерство.

— Так, мол, и так, как обстоит моё дело?

А чиновник в ответ опустит нос в бумагу и буркнет:

— Надо ждать.

— Ага,— думает подрядчик.— Значит, надо ж дать.

И даст, сколько нужно.

Придёт во второй раз.

— Ну что? Как?

Чиновник подумает и скажет внушительно:

— Придётся доложить.

— Ага! — подумает подрядчик.— Значит, мало дал.

И доложит, сколько не хватало.

Чиновник просветлеет и скажет умиротворённо:

— Ну вот теперь всё в порядке.

И дело будет сделано.

Это, конечно, анекдот. На деле бывало ещё проще: повернётся чиновник к подрядчику спиной и поиграет пальцами.

Словом, просто и мило, и даже весело.

Теперь не то.

Когда пошло моё дело, мне сразу сказали, что нужно этому самому Байрону взятку дать.

Пришёл я к нему в самом деловом настроении. Думаю только об одном, что ему предложить: сразу ли заплатить или в деле заинтересовать. Если сразу заплатить — это очень человека вдохновляет. Если заинтересовать — даёт ему продолжительную энергию. Тут, значит, нужно предварительно ознакомиться с психологией данного взяточника. Если он рохля, человек инертный, которого трудно понять и сдвинуть с места, тогда нужно взбодрить его немедленно хорошим кушем. Это его сразу поставит на рельсы, а там уж он пойдёт.

Если же он человек расчётливый и работящий, то, дав ему деньги сразу, только поколеблете в нём доверие к вам и к вашему делу.

Вот, погружённый в эти самые размышления, и прихожу я к Байрону.

А он сидит, бледный, вдохновенный, и читает «Песнь Песней».

Посмотрел на меня и прочёл:

— «Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя».

Я сел — дожидаюсь, пусть сам заговорит. А он опять посмотрел и говорит:

— «Мирровый пучок — возлюбленный мой, у меня у грудей моих пребывает».

«Нет,— думаю,— придётся его сразу кушем взбодрить». Однако жду, пусть сам заговорит.

Помолчали. Наконец, он вздохнул и сказал:

— Как вы думаете,— я давно хотел спросить у вас…

— Начинается! Начинается! — встрепенулся я.

— Хотел спросить: не был ли Соломон предчувствием Ницше?

— Чего-с?

— Я, например, считаю руны о Валкирии, во всех их разногранностях, только предчувствием ибсеновской женщины положительного типа, всякой, как таковой.

— Н-да,— отвечаю,— разумеется.

А у самого сердце захолонуло.

«А ну,— думаю,— как мне наврали, да он взяток совсем не берёт».

И пошло с тех пор моё мучение; хожу целые дни и гадаю, как Маргарита на цветке ромашки: берёт — не берёт, берёт — не берёт…

А он меня, между тем, стал Гамсуном донимать.

Раз даже нарочно заехал ко мне справиться, понимал ли я когда-нибудь запах снега.

Истомил меня вконец. Уж хотел, было, бросить всё и искать других путей. Вдруг, в один прекрасный день, приезжает он ко мне какой-то взвинченный, глаза сверкают.

Ещё из передней кричит:

— Разве литература учит нас? Нас учит жизнь, а не литература.

Потом попросил коньяку и сказал:

— Как вы думаете: имеют ли право великие люди на пути к высоким целям останавливаться перед маленькими гадостями?

Я молчу, слушаю.

— Например, представьте себе следующее: я могу оказать гигантскую услугу всему человечеству, если достигну своей цели, но для этого мне надо взять взятку в двадцать тысяч и быть заинтересованным в деле, как участник, в пятнадцати процентах. Неужели же я должен отказаться от этого?

— Это вы,— кричу я,— да вы прямо морального права на это не имеете. Даже если бы вам дали только двенадцать тысяч вперёд, и то, по-моему, долг перед человечеством…

— Нет, двенадцать — это мало! — вдохновенно воскликнул он.— Не меньше семнадцати.

— Лучше увеличить процент участия в деле,— это будет удобнее… для человечества…

Торговались мы с ним долго и смачно. Наконец, сошлись.

Пряча выторгованные деньги в бумажник, украшенный головой химеры с церкви Notre-Dame, он выпрямился во весь рост, и вдохновенно-томное лицо его так походило в эту минуту на лицо Байрона, что мне даже как-то неловко стало.

На другой день, встретив меня в министерстве, он уже весь был поглощен вопросом о дунканизме и далькрозизме, и я, глядя на него, думал:

— Какой нелепый сон приснился мне вчера! Будто пришёл ко мне сам Байрон, выторговал у меня лишний процент и взял взятку спокойно и деловито, как пчела с медоносно цветущего злака.

И как же это так было, когда этого не может быть?

1913