Мы надеемся только на наших бывших союзников французов и в особенности на господина Пуанкаре… — Не верят, подлецы! — сказал Михаил Суворин.— Говорит, русские рабочие такого и имени не выговорят: Пуанкаре. Прямо голову теряю. Если уж этот манифест неубедителен, так не знаю, что и предпринять! — Я вот что думаю,— сказал Ренников,— пошлём депутацию в «Роте фане». От русских рабочих. Мне Коко Шаховской обещал опытных исполнителей найти, которые в «Плодах Просвещения» играли. Такие мужички выйдут — пальчики оближете… — Ну, ну,— сказал устало Суворин. Редактор «Роте фане» строго смотрел на депутатов и спрашивал: «А откуда вы, товарищи, так бойко немецкий язык знаете? Прямо удивительно!» — Это от пленных,— быстро отпарировал глава депутации, незамужний хлебороб Варсонофий Тыква.— За время войны их у нас по деревням много перебывало. — Хороший народ — немецкие пленные! — поддержал Степан Сквозняков, питерский рабочий,— ведь вот и национальности враждебной и обычаев других, а как сошлись с нами… Прямо по пословице: les ektémités se touchent… — Французскому языку вы, вероятно, тоже от пленных, выучились? — иронически спросил редактор. Депутаты смешались. От конфуза Степан Сквозняков даже вынул откуда-то из-за пазухи монокль и вставил его в глаз. Но услышав подозрительное шиканье остальных, спохватился и поспешил спрятать его обратно. — Так вы говорите, Пуанкаре — самое популярное имя среди русских рабочих? — продолжал спрашивать редактор «Роте фане». — Это уж наверняка! — сказал твёрдо Остап Степной, по мандату башкирский кочевник.— Я рабочий быт — во как знаю. У моего дяди, слава богу, два завода было… — В Башкирии? — задал ехидный вопрос редактор. — Собственно говоря,— пробормотал, сконфузившись, депутат,— это не то что мой родной дядя. У нас в Башкирии дядями — соседей зовут. Дядя — сосед, а тётя — соседка. — А бабушка? — поставил вопрос ребром редактор. — Бабушка, это — если из другой деревни…— промямлил башкирец. — Муссолини тоже очень популярное имя у русских рабочих,— поспешно заговорил глава депутации Варсонофий Тыква, чтобы переменить тему.— Пастух у нас на селе — симпатичный такой старичок, так прямо про него и выражается: ессе,— говорит! — Классическое замечание! — расхохотавшись, сказал редактор.— Образованный старичок — пастух ваш. Вероятно, филолог? — Юрист,— с готовностью подхватила депутатка Анна Чебоксарова, иваново-вознесенская текстильщица.— На прямой дороге в сенаторы был, а теперь… — Мерзавцы! Подлецы! — грохотал Михаил Суворин.— Тоже! «Плоды Просвещения» ставили… Вас надо ставить, а не «Плоды Просвещения»! Выставить всех рядом да — по мордасам, по мордасам, по мордасам… — Не виноваты мы ни в чём,— угрюмо возражал Варсонофий Тыква, он же Коко Шаховской.— Случай тут, и ничего больше! Всё хорошо шло — без сучка и задоринки. Но только мадам Кускова заговорила — прахом вся затея! По голосу её, каналья, признал. «Я,— говорит,— раз вас на лекции слышал. Извините,— говорит,— не проведёте!» — Подлецы! — процедил Суворин.— А Ренникова я… Но Ренникова поблизости не оказалось. Он — Ренников — знал, что в случае неудачи Суворину опасно показываться. Рука у него тяжёлая, а пресс-папье на письменном столе — ещё тяжелее… 1923 |
Остерегайтесь подделок!
Автор
