— К вам можно? Не дожидаясь ответа, ко мне в кабинет боком протиснулся высокий парень с тупым взглядом исподлобья и порывистыми, без всякой логики, движениями. — Это вы самый и есть редактор? — Не скрою… Я, действительно, немного замешан в этом деле. — Так. Странно только, что лицо у вас не редакторское. Такое, какое-то… недалёкое. — Послушайте… — Да вы не обижайтесь… Ведь я не ставлю вам этого в вину. — Что вам нужно? — Принёс стихи! — Хорошо… Оставьте! Ответ через две недели… — Э, нет! Мы эти штуки знаем… Я хочу, чтобы вы их сейчас прочли. Будучи втайне зол на посетителя за его отзыв о моём лице, я решил затянуть ответ ещё больше, чем на две недели. — Зайдите как-нибудь зимою. Тогда я… Впрочем, можно прочесть их и сейчас! Последняя фраза была произнесена мной невольно, после того как я поднял глаза на посетителя и увидел направленное на меня дуло револьвера. Съёжившись, я небрежно спросил: — Вы хотите показать мне систему вашего револьвера? — Нет, я хочу показать свою систему беседы с людьми вашего пошиба. Скажите, хотели бы вы получить кусок свинца в лоб? Я категорически отказался от этого. — Во-первых, мне сейчас некогда! Затем, ваше предложение так неожиданно… Я подумаю. Зайдите на днях. — Да ты стихи прочтёшь или нет?! — заревел посетитель, потрясая револьвером. — Конечно, конечно… Я уверен, что стихи ваши превосходного сорта. — Ещё бы! Эй! Убери от звонка лапу, а то я её перешибу!! — Вы думаете, я хотел позвонить? Глубоко ошибаетесь… Какой у вас красивый почерк! — Нужно быть упадочником и дегенератом, чтобы, держа такое произведение в руках, восхищаться только почерком. Читай,— только с чувством! Я исполнил его приказание лишь наполовину, потому, что стал читать рукопись с чувством глубокого отвращения. Она начиналась так: Что вы жирные? Что серые? Закрывши глаза и приложив в рассеянности револьвер к животу, поэт наслаждался музыкой своих стихов. Я хотел потихоньку дернуть его за руку, палец которой был на курке, но поэт открыл один глаз и вопросительно посмотрел на меня. — Читали вы что-нибудь подобное? Совершенно искренно я ответил: — Ничего подобного я не читал. — То-то же… Вы третью строку поняли? — Ах, это где мыши?.. Очень, очень мило. — Вы поняли, что такое мыши? — Как же! Это такие серые животные из породы грызунов, которые… — Боже! И такой человек — редактор! Ну, где у вас мозги? Я спрашиваю, где ваши мозги? Боясь, чтобы он в поисках моих мозгов не вспомнил о револьвере, я поспешил замять этот щекотливый вопрос. — А эта строка у вас — чудо, что такое! Как шаман, я дик, я страшен… — Ты догадался, почему он не хочет в подвал? — Гм… Конечно! Надеюсь, у него были основательные причины для этого. — У тебя в разговоре ужасно пошлая проза… Я уверен, что тебе не понятна даже такая элементарная строка: Одинок, я в зубьях башен… — Испытал ли ты такое одиночество? — Откровенно говоря, такое одиночество мне не перепадало. Так, вообще, кое-что… было. — Тебе, вероятно, незнакомо и это переживание: Черепа овал — Переживал ты это? — Погодите… Дайте вспомнить! Вы говорите: овал черепа? Нет!.. Насколько память мне не изменяет — не приходилось. Я скорбно вздохнул: — Да и где мне! Так, живёшь себе без всякого удовольствия… — Потому что ты не поэт, а червь. — Совершенно верно. Это вы тонко подметили. — Ну так вот… Оставляю тебе это стихотворение… Не благодари! Терпеть не могу, когда мне руки лижут. Заплатить можешь сейчас. Постой — сколько тут строк? Десять? Ну, будем считать для ровного счёта — пятнадцать… я беру по три рубля строка (это ты заруби себе на носу), значит, сорок пять… ну, для ровного счёта — пятьдесят рублей! Искоса взглянув на револьвер, я вынул из бумажника деньги и робко положил на стол. Взявши их, он сказал: — Только слово «серые» напечатайте серой краской… — Виноват, но типографские условия… Стуча револьвером по столу, он отчётливо отчеканил: — Знайте, что для меня типографских условий не существует! Я хочу, чтобы мои стихотворения производили на публику впечатление… — Бреда, сумасшедшего,— хотел докончить я вслух, но промолчал. Когда он встал и спрятал опасное оружие, собираясь прощаться, я предложил ему, втайне дрожа от радости, что он уходит: — Можно там, где вы говорите о жирных мышах… — Ну… — Напечатать слово «жирные» жирным шрифтом. Это произведёт впечатление… — Идиот!.. Он презрительно пожал плечами и вышел, пропуская ко мне в кабинет нашего сотрудника. — Скажите,— угрюмо спросил я,— что это за сумасшедший? Сотрудник удивлённо посмотрел на меня. — Сумасшедший?.. Это известный поэт-модернист. Его везде охотно печатают. Я уткнулся в бумаги и проворчал: — Охотно вам верю. 1911 |
Служитель муз
Автор
