Солдатские рассказы

Иногда у нас в траншеях играл патефон. И вся рота слушала музыку благодаря усилителю. И даже гитлеровцам кое-что доносилось из наших мелодий.

Мы особенно любили песню «Выходила на берег Катюша». И гитлеровцам чрезвычайно нравилась эта пластинка. Они всякий раз аплодировали. И даже иной раз подпевали своими сиплыми голосами.

И вот однажды слышим голос по их репродуктору:

— Эй, русс, поставьте «Катюшу». Давно не ставили, скучаем…

Услышав это, мы стали смеяться. Принесли патефон. И поставили «Катюшу».

Мы три раза ставили эту пластинку. Но им всё было мало. Они хлопали в ладоши и кричали: «Ещё».

Мы поставили в четвёртый раз. Но тут один из наших бойцов говорит:

— А ведь мы, ребята, не дело делаем. Мы этим создаём благодушное настроение у себя. И веселим фашистов, которые сжигают наши сёла и города и убивают наших братьев, жён и детей.

И тогда мы поняли нашу оплошность. Сняли к чёрту эту пластинку. И больше её не ставили. А через несколько дней прибыла на фронт наша уважаемая пушка под названием тоже «Катюша». И уж она заставила гитлеровцев позабыть все другие мотивы.

* * *

Наша славная артиллерия била по противнику без перерыва. Три дня била так, что у них земля горела.

На рассвете 4 сентября мы пошли в атаку. Прорвали их оборону и продвинулись вглубь на шесть километров.

Между прочим, всех удивило одно обстоятельство. Ни раненых, ни убитых мы здесь не нашли. Только за деревней красовалась одна могилка. Свеженькая, аккуратненькая могилка. Берёзовый крест. На кресте немецкая каска. И под ней надпись: «Ганс Федр — 1 сентября 1942 г.».

Стали мы над артиллеристами подшучивать. Дескать, слабо стреляли, уважаемые. Мазали. Только лишь одного фрица на небеса отправили. Артиллеристы говорят:

— Мы и сами поражаемся — почему у них нет потерь.

Между прочим, командир той батареи, которая била по этим местам, лично обошёл весь район, но, кроме одной этой могилки, он ничего не нашёл.

И тогда он подошёл к этой могилке, задумался и вдруг говорит:

— Беру на себя ответственность. Приказываю разрыть эту могилу, чтоб посмотреть, что там такое.

Разрыли эту могилу. Видим — под одним этим крестом навалено множество трупов.

Командир батареи говорит:

— Оказывается, и в этих своих божественных делах фашисты занимаются враньём. Они создают видимость отсутствия потерь. Так и запишем.
 

* * *

Захватили мы в плен группу немецких солдат. Глядим — что такое: один среди них исключительно похож на Гитлера.

Такие же у него усики. Причёска на лоб спустилась. И такое же бессмысленное выражение лица.

Бойцы говорят:

— Чёрт возьми, может, мы самого Гитлера, словили? Вот будет исторический номер.

Повели пленных в штаб. Видим, и «Гитлер» идёт своей мелкой походкой, не сопротивляется.

Командир полка тоже удивился, что перед ним стоит такой экземпляр. Спрашивает его:

— Кто вы такой? Что за птица?

Тот говорит:

— Да нет, я не Гитлер. Я ефрейтор шестого гренадёрского полка.

Командир полка спрашивает:

— А что, вы нарочно так загримировались или это ваша природная наружность?

Похожий на Гитлера говорит:

— Нет, сама природа не даёт такого сходства. Я два года добивался этого. И добился того, что господа офицеры вздрагивали при виде меня. И сам начальник дивизии попятился и хотел побежать, когда меня встретил. Но ему разъяснили, что это я и зачем мне это нужно. Он сначала категорически запретил мне это сходство, но потом разрешил и только не велел мне на глаза показываться.

Командир полка спрашивает пленного ефрейтора:

— А зачем вам понадобилось играть под Гитлера? Какая вам от этого польза?

Пленный говорит:

— Польза огромная. Все солдаты боялись меня как огня. Они страшились, когда я появлялся перед ними в своём историческом облике. И в силу этого они беспрекословно выполняли все мои приказания. Помимо того, и господа офицеры считались со мной, мягко беседовали и награждали…

Похожий на Гитлера хотел ещё о чём-то поговорить, но командир крикнул:

— Уведите от меня это историческое чучело. Оно мне на нервы действует.

Мы увели похожего на Гитлера во двор. А там стояли другие пленные. Они стояли кучкой и о чём-то между собой беседовали.

Похожий на Гитлера закричал на них и велел им построиться. Но они не послушались его и засмеялись. А один из пленных подошёл к ефрейтору, хлопнул его по затылку и сказал:

— Капут тебе, Гитлер.

Похожий на Гитлера хотел рассердиться и даже сделал свирепое лицо. Но потом махнул рукой, встал у забора и принялся жевать хлеб, который он достал из своего кармана.
 

* * *

Стоим у моста и вдруг видим — два красноармейца идут. Окликнули их. Спросили что полагается. Они ответили. И мы отпустили их.

Но старший сержант Анисимов снова окликнул этих красноармейцев. И велел им показать документы.

Осмотрел их документы. Всё оказалось в порядке. Отпустил их.

Отпустил, а сам смотрит им вслед. Мы спрашиваем его:

— В чём дело, товарищ Анисимов? Что заставляет вас проявлять такую высокую бдительность в отношении этих двух бойцов?

Анисимов говорит:

— Понимаете, какая запятая. Ведь с пятнадцатого числа вся наша армия имеет зимнее обмундирование, а эти, глядите, идут, как цуцики, в летних шинельках и в сапогах.

Один из бойцов говорит:

— Товарищ Анисимов, а может, это действительно фашистская агентура, закинутая в наш тыл?

Анисимов говорит:

— В точности не могу вам ответить на этот вопрос, но знаю, что тёплые вещи — это самое узкое место у гитлеровцев.

И вот старший сержант Анисимов смотрит на этих двух удаляющихся красноармейцев и сам нервно барабанит пальцами по своему ремню. Потом говорит нам:

— Конечно, для своих агентов они достали бы пару наших полушубков. Дело не в этом. А дело в том, что именно в этом вопросе они могли иметь недоглядку. И это позволяет мне сделать соответствующие выводы.

И, сказав так, сержант Анисимов крикнул двум красноармейцам, которые удалились уже на двести шагов:

— Остановитесь. Стой!

И вдруг мы видим, что эти два, кому крикнули,— побежали.

И тогда мы одного ранили, а другого поймали. И всё оказалось так, как подумал Анисимов.

В приказе по нашей части Анисимов получил благодарность за проявленную бдительность и смекалку.
 

* * *

Ночью пошли в разведку. Я впереди, два бойца сзади.

Ночь светлая. Луна сияет. И тихо. Стрельбы нету. Вдруг видим, впереди нас что-то мелькнуло. Видим — фигура. Гитлеровский фельдфебель.

Легли за кусточком. Ждём. Видим — он остановился. Стоит. Задумчиво смотрит вокруг себя. Потом снова идёт, заложив руки за спину.

Удивились. Думаем: «Если идёшь в плен сдаваться, так иди побыстрей, без рук за спиной».

Велю бойцам его взять. Взяли. Видим, не хочет сдаваться. Борется. И даже оказывает отчаянное сопротивление, то есть кусается.

Пришлось, я извиняюсь, немного его ранить, чтоб он вёл себя скромней, проще, не так агрессивно. Успокоился. Пошёл культурней.

Приводим его в штаб. В штабе спрашивают: «Куда шёл, зачем, какие имел задания?» Молчит.

Обыскали. Нашли документы. И среди них имелась одна бумага от их высшего командования, дескать, такой-то фельдфебель, награждённый железным крестом, является владельцем двух десятин земли. И видим, в бумаге указаны приблизительно те места, где расположены наши и немецкие траншеи и где поле, по которому шёл этот гитлеровец.

Конечно, в штабе хохот поднялся, смех. Командир полка говорит:

— Что ж вы такие неудобные земли выбираете для своих владений?

Молчит. Не хочет отвечать. Командир полка спрашивает:

— Значит, вы просто шли и своим хозяйским оком осматривали ваше имение?

Не отвечает. После попросил папироску, закурил. Говорит:

— У нас многие, которые отличились, получили дарственные земли среди восточных пространств.

В штабе снова хохот поднялся. Смех. Шутки.

Спрашивают фельдфебеля:

— Когда же вы сподобились получить это дарственное поместье?

— Ещё,— говорит,— в сентябре сорок первого года.

Командир полка говорит:

— Время-то как быстро летит… Прошло больше года, а вы ещё и поместье своё не приняли.

Под общий смех и веселье спрашивают пленного:

— Ну хоть понравилось ли оно вам?

Тот говорит:

— Нет, не понравилось. Плохая земля. И деревня разбита.

Командир полка говорит:

— Так вы бы поглядели землю, прежде чем её брать. Ещё в помещики лезете. А не предусмотрели такую мелочь. Взяли кота в мешке.

Гитлеровец сердито говорит:

— Да как же я мог её глядеть, если вы там были.

Командир полка говорит:

— Так вы бы на парашюте спустились. Разве можно так беспечно свои коммерческие дела совершать. Вот и оболванили вас. Не то подсунули.

Фельдфебель понял, что над ним подшучивают. Замолчал.

Командир полка говорит:

— Нахальство гитлеровцев не поддаётся описанию. Русские земли они раздавали своей немчуре с надеждой, что они всё завоюют… А ну-ка быстренько отведите скороспелого помещика в штаб дивизии. Тут его историческая миссия закончена.

Мы дали помещику вторую папироску. Он нервно закурил. И мы его увели.
 

* * *

Стоим в своих окопах. Наблюдаем за передним краем обороны противника.

Вдруг старший лейтенант говорит:

— Ах, мерзавцы, ну что они делают?

Спрашиваем:

— А в чём дело, товарищ старший лейтенант? Почему вы так восклицаете?

Старший лейтенант говорит:

— Поглядите в бинокль, что происходит. У меня руки дрожат от негодования.

Смотрим в бинокль. Видим — два фрица с автоматами гонят каких-то женщин. И гонят прямо к передним позициям. И вдруг видим — это наши, советские, женщины, крестьянки. Скромно одетые, в платочках. И только одна среди них, видим, в шляпке. Может быть, это учительница или пианистка, попавшая в лапы к этим преступникам.

Один из бойцов говорит:

— Удивляться не приходится. Сколько раз они уже прибегали к таким методам. И вот сегодня опять мы это наблюдаем.

Смотрим в бинокль. Видим — отряд остановился. И женщины разбирают лопаты. Начинают копать окопы.

Тут же среди работающих ходят два фрица с автоматами. И понукают работающих.

Старший лейтенант говорит:

— Они знают, что мы не будем стрелять в своих, да ещё в женщин. И вот пользуются этим. Ведут оборонную работу среди бела дня.

Один из бойцов говорит:

— Товарищ старший лейтенант, у меня прямо руки чешутся. Разрешите выстрелить хотя бы вот в того фрица с автоматом.

Старший лейтенант говорит:

— Снайпер ты неплохой, но уж очень цель далёкая — тысяча пятьсот шагов. И я боюсь, как бы ты своей пулей не задел женщин.

Кто-то говорит снайперу:

— Как назло, около этого фрица работает учительница. Ну, если ты её заденешь, я прямо не знаю, что с тобой сделаю.

Старший лейтенант говорит:

— Конечно, жаль эту учительницу, но стрелять придётся. Подобьём одного фрица, потом другого. И тогда женщины разбегутся. Вот как нам надо поступить.

Снайпер нацелился. Раздался выстрел. И вдруг мы, к своему прискорбию, видим — учительница упала.

Упала бедная учительница, и шляпка скатилась с её головы.

Вдруг старший лейтенант, который глядел в бинокль, воскликнул:

— Боже мой! Так ведь это же не учительница. Глядите — это фриц. Вот и причёска ёжиком. И усики на его лице.

Тут мы стали глядеть в бинокль. Действительно, видим — сплошь немцы. Самые настоящие фрицы, но только в юбках и в платках.

Тогда мы вызвали миномётный огонь. И две мины упали прямо в толпу. И тут толпа побежала.

Видим — бегут фрицы, теряя юбки и платки.

И видим — прытче всех бежит пресловутая учительница, раненная в руку. Она падает, подымается и снова бежит, путаясь в своей юбке.

Наконец она сбрасывает с себя то, что ей мешает. И в суконных штанах и в высоких сапогах бежит дальше.

И, увидев всё это, мы подняли такой частый и ураганный огонь, что даже сами удивились.

Мы задали им перцу — и за их нахальство, и за обман, и за то, что они в другой раз и в самом деле гонят перед собой мирных жителей, когда идут в атаку.
 

* * *

Позади наших траншей натянули огромный экран. И объявили — будут показывать немцам кино.

Некоторые из нас выразили сомнение: дескать, немцы сорвут сеанс — откроют огонь и погубят нашу установку.

Которые натягивали экран говорят:

— А вы взгляните — какой это экран. Это марля. Пускай немцы в неё стреляют — с ней ничего не произойдёт и катастрофы не будет.

Когда ещё больше стемнело, начали сеанс.

Сначала показали кинохронику. Немцы вели себя прилично — не стреляли.

А когда начали вертеть комическую «Как фриц корову украл», немцы стали стрелять.

Только смотрим — действительно ничего не случается. Пульки проскакивают сквозь марлю, и сеанс продолжается.

Тогда немцы стали стрелять зажигательными пулями. Но и эти пули, видим, никакого вреда не приносят. Ну, кое-где вспыхнет экран и сразу гаснет. Марля.

Но когда стали вертеть карикатуры на их руководителей, тогда гитлеровцы открыли орудийный огонь.

Однако сеанс продолжался. И у всех у нас возникло одно желание — довертеть ленту до конца, не дать им сорвать сеанс, чтобы не предоставить им морального перевеса.

И под грохот орудий это было выполнено с превышением, поскольку после ленты показали ещё комическую сценку из серии «Фриц-куроцап».
 

* * *

Повели гитлеровцы наступление против нас. Но шли они не особенно энергично. Припадали к земле. И мы сразу поняли, что они ведут всего лишь разведку.

В общем, они стали откатываться назад. Откатились. И на поле боя остались только убитые, некоторые раненые и те невредимые, которым уж очень не хотелось подниматься с земли под нашим губительным огнём.

И вот стоим у бойниц и наблюдаем за полем боя.

Вдруг видим, из одной воронки выскочил фашистский солдат. Он выскочил всего лишь на секунду. Помахал нам рукой. Показал для чего-то на свою ногу. И снова скрылся в воронке.

Сначала мы даже не поняли, что этому фрицу нужно. Но вдруг видим — из воронки торчит его нога. Торчит его нога и немного покачивается, как бы говорит нам — давайте стреляйте сюда.

Среди нас смех поднялся. Поскольку уж очень откровенное желание у фрица.

И вот торчит его нога из воронки, а мы смеёмся и вместе с тем соображаем, как нам поступить — уважить ли его просьбу или оставить её без последствий. С одной стороны, как-то неохота выполнить его просьбу, оказать такую любезность этому арапу, пожелавшему выйти из войны. А с другой стороны, как будто полезно для дела — всё-таки ещё один гитлеровец будет сброшен со счетов. Да и финансовый урон нанесём фашистской лавочке, поскольку повезут этого пройдоху в тыл, начнут лечить, кормить, тратить на него горючее.

В общем, приходим к мысли — уважить его желание.

Наш снайпер Иван Андреевич Фролов — старший сержант, награждённый орденом Отечественной войны второй степени,— говорит нам:

— Попробую, братки, покрепче его зацепить.

И с этими словами он стреляет.

Видим, пуля угодила сверхчувствительно. Нога аж кверху подскочила. И стон раздался.

И после долго никакого шевеления в воронке нельзя было заметить.

Уж не загнулся ли, думаем. Нет, видим, не загнулся. Высовывается он из воронки и нам кулаком грозит. Выражает этим своё неудовольствие, что мы его чувствительно ранили.

Послали мы ему ещё несколько добавочных пуль, но он молниеносно скрылся в воронке.

Когда стемнело, двое из нас подошли к воронке, чтоб посмотреть, там ли фриц или уполз.

Оказывается, уполз. И никакой благодарственной записки нам не оставил.

1941-1943

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *