Солдат — часть 1

Прелюдия
Где-то в отдалении, со стороны разомлевшей от жары пляжной зоны жестяным голосом громкоговорителя надрывался певец, исполняя очередной шлягер о несчастной, так и не сбывшейся любви. Иногда в его страдания врывался скучающий голос дежурного спасателя, в очередной раз монотонно и беззлобно втолковывающего непонятливым отдыхающим, что за красные буйки заплывать запрещено. Безусловно, на него никто, как водится, не обращал ровным счетом никакого внимания — несознательные полудикие пляжники плавали, где хотели, преимущественно именно в запретной зоне. Обычный знойный вечер томного июля в приморском городе.
Вадим сидел в одиночестве на густо поросшем колосистой травой береговом склоне. Он специально ушел подальше от шумного скопления отдыхающего народа. Здесь было хорошо и тихо. Можно было бездумно скользить взглядом по пустынному берегу, задумчиво покусывать стебелек травинки и размышлять…
На мгновение, задержав свой взор в тени прибрежных скал, окаймленных белопенными кружевами волн, Вадим устремил его к далекому горизонту, уже окрашенному мягким предзакатным багрянцем. В груди возникло чарующее ощущение полётности. Горизонт, казалось, начал приближаться, постепенно размываясь и теряя четкие очертания. Багровый цвет незаметно полностью поглотил все краски, вызывая какую-то неосознанную тревогу. Куда-то постепенно пропали, словно заглохли в ватном одеяле, все остальные звуки. Осталось только тихое посвистывание ветерка в колосьях травы, да вкрадчивый шелест морского прибоя.
Мысли текли плавно, даже слегка лениво:
«… иногда они приходят ко мне, и я что-то делаю для них, выполняю какие-то поручения. А, может, и не только для них… Все это очень странно… Я не знаю, кто они и откуда являются в наш мир, потому что каждый раз почти все забываю. Но кое-что все же остается в памяти и тревожит мою душу неясным волнением сопричастности чему-то загадочному… Вспоминая, как это начиналось, мне кажется, что все произошедшее было не со мной… будто в каком-то нереальном сне… А может быть, это и был всего лишь сон?.. не знаю, не уверен… хотя… кто знает, где заканчивается реальность и начинается вымысел?»

Изгой
Коптящий жирный дым вперемешку с рыжей солоноватой пылью стлался над ущельем, оседая на губах иссушающей коркой. Мучительно хотелось пить, но пробитая пулей навылет походная фляга бесполезно валялась рядом, вызывая лишь раздражение и еще большую жажду. С отвратительным сверлящим визгом промчалась над головой мина и ухнула где-то сверху на скалу. Осыпаясь острым гранитным дождем, вниз брызнули мелкие каменные осколки. Один из них со злобным остервенением впился в щеку.
Вадим машинально отер небритое лицо и почувствовал под пальцами что-то липкое и теплое.
«Кровь… вот черт! Рожа и так не очень — еще только шрама не хватало!» — пришла в голову совершенно нелепая в данный момент мысль.
Нелепая потому, что в данный момент речь шла о жизни и смерти. Отделение угодило в хитроумно расставленную ловушку. Дорога вперед с обеих сторон была зажата отвесными каменными стенами — на ней не видно ни одного мало-мальски доступного места, где можно было бы укрыться. Путь назад тоже отрезан, там коптящей лампадой догорает искореженный БТР, а возле него, безмятежно разбросав в разные стороны руки, лежит еще совсем молодой белобрысый мальчишка в пятнистой полевой форме. Даже имя его еще не успело запомниться — он всего две недели, как прибыл в батальон — и вот… уже выбыл…
Вадим скрипнул от злости зубами и, выглянув из-за камня, наугад послал очередь из автомата туда, где скрывались враги. В ответ ударил тяжелый пулемет, кроша скалу над головой. Пришлось снова вжаться в землю, дожидаясь… чего?!
«Где же наши?! Почему до сих пор не прислали вертолет? Сообщили ведь по рации… — заметались в голове беспорядочные мысли. — Нас же в этом каменном мешке перещелкают по одному, как слепых котят!»
Справа из-за нагромождения диких валунов короткими очередями огрызнулся автомат, и донесся лихо закрученный мат. Кажется, Васька Шакуров. Где-то поблизости должны быть и остальные, по крайней мере, те, кто остался в живых… И в этот момент наконец-то раздался долгожданный глухой рокот, заметавшийся по ущелью торжествующим эхом. Шла «тяжелая кавалерия» — штурмовые вертолеты.
«Где же вас черти носили до сих пор?! — Вадим позволил себе расслабиться. — Ну, ничего, теперь уже недолго осталось ждать. Сейчас как врежут на полную катушку…»
Что-то с коротким лязгом ударилось о стенку над головой и упало на землю. Вадим медленно перевел взгляд на звук и окаменел — рядом смирно лежала противотанковая граната. Казалось, само время застыло без движения. Вадим смотрел на смертоносную гостью тупо и недоуменно. Неожиданно, сами по себе перед глазами, стремительно ускоряясь, замелькали картины из прошедшей жизни: детдомовское детство, школа с ее мелкими радостями и столь же мелкими проблемами, первая робкая любовь и всепоглощающая страсть, ожидаемый и все же ставший неожиданным призыв армию. Вся его короткая и порой непутевая жизнь промелькнула перед ним за одно мгновение, а безмолвная граната, казалось, понимая, терпеливо ждала.
Словно просыпаясь от вязкого летаргического сна, Вадим, что было сил, рванулся в сторону. Успеть бы, только успеть!.. Нет, не успел — рвануло так, что мир свернулся в кровавый комок. Страшная боль огнем прожгла ногу, прошила все тело насквозь и полыхнула в мозгу яростным раскаленным солнцем. Его вышвырнуло из-за камня на дорогу.
«Глупо… ну почему все так глупо?..» — лениво шевельнулась затухающая мысль.
Сознание помутилось и погасло…
* * *
На строевом плацу воинской части учили маршировать желторотых новобранцев весеннего призыва. Молоденький лейтенантик, видать только из училища, ломким и осипшим от старания голосом покрикивал:
— Р-раз, р-раз… раз, два, три… левой… левой… выше ногу, носок тяни! Р-раз… р-раз…
Солдатики пыхтели, потели от усердия, словом, старались, как могли, кляня при этом про себя последними словами и уже успевшую осточертеть армию, и служаку-литёху, и тяжеленные гири кирзовых сапог, и вообще все на свете.
Прижавшись лицом к черным прутьям ограждения и крепко вцепившись в них руками, на марширующих солдат тоскливым мутным взглядом смотрел Вадим. По искривленному мучительной гримасой небритому лицу блуждала тень какой-то непонятной улыбки.
— Цирк! — тихо и зло процедил он сквозь зубы. — На кой хрен им эта строевая подготовка?! Под пулями много не намаршируешь…
Вадим шумно вздохнул, тяжело отлепился от ограждения и, опершись на костыли, медленно заковылял прочь. Он брел, понуря голову. Но куда бы он не смотрел, его взгляд нет-нет, да и возвращался к искалеченной ноге, вернее к тому, что от нее осталось. Пустая ниже колена правая штанина была подвернута назад и пришита к брюкам.
Июльское солнце палило нещадно. Пыльный душный воздух, пропитанный едким запахом разогретого асфальта, обволакивал, словно ватным одеялом, вызывая вялую усталость. В подсыхающей на солнцепеке луже, оставшейся после утренней поливки тротуаров, суетливо копошились скандальные воробьи — им тоже было жарко, и они искали облегчения в теплой мутной воде.
Из переулка, звонко хохоча и подпрыгивая на одной ноге, показалась рыжеволосая девчушка лет пяти. За ней с веселым тявканьем выскочил пятнистый лопоухий щенок. Не обращая ни на кого внимания, он прыгал вокруг своей хозяйки-хохотушки, не сводя с нее преданных глаз. Неожиданно девочка быстро наклонилась, игриво щелкнула щенка по влажной пуговке носа и крикнула:
— Тошка, догоняй!
Сорвавшись с места, она помчалась по тротуару в сторону городского парка, а щенок, восторженно размахивая кисточкой хвоста, бросился за ней вдогонку. Через некоторое время они нырнули под арку входа и скрылись в глубине затененной центральной аллеи.
Вадим проводил их пристальным взглядом, чуть печально улыбнулся и тоже отправился в парк. Он приходил сюда каждый день в любое время года, и только, когда шел дождь, обычно отсиживался где-нибудь в одном из своих укромных местечек. В городском парке всегда можно было найти пустующую скамейку вдалеке от главного входа и, скрывшись от посторонних сочувственных взглядов, часами неподвижно сидеть на ней, вперившись бездумным взором в пространство перед собой и полностью отключившись от окружающей действительности.
Под тенью старых раскидистых лип было чуточку легче, чем на улице, хотя немилосердный зной прокрался уже и сюда. Кое-где на скамейках чинно восседали чопорные старушки, зорко наблюдая за прохожими и о чем-то вполголоса переговариваясь между собой. Вадима они провожали жалостливыми взглядами, и от этого ему было во сто крат хуже — гораздо легче было бы, если б они вообще не обращали на него никакого внимания.
Миновав облупившуюся скамейку, на которой расположилась группа заядлых пенсионеров-«козлятников», Вадим свернул на узкую боковую аллею, ведущую к летней эстраде.
— Рыба! — внезапно раздался позади него ликующий возглас одного из игроков, сопровождаемый оглушительным ударом костяшек домино об игровую доску.
Болельщики и игроки сразу оживленно загомонили.
— Как же так?! Погоди… — попытался кто-то растерянно протестовать.
— Чего там годить? Продул, так и нечего ерепениться! Лучше за пивом сгоняй — нынче твоя очередь…
Одобрительный смех был подтверждением правоты говорившего.
Доковыляв до площадки летней эстрады, Вадим остановился чуть в стороне и, опершись на костыли, принялся смотреть на сцену.
Перед ней на скамеечках расположилось не более десятка слушателей — в основном пенсионеры и несколько детишек, но выступающего в данный момент барда-любителя это, казалось, нисколько не смущало. Слегка наклонив голову набок, словно внимательно прислушиваясь к гитаре, он пощипывал струны и пел — хоть и не очень хорошим голосом, зато душевно. Чувствовалось, что песня написана им самим искренне и на подъеме.
Вадим внимательно прислушался, стараясь разобрать слова.

Когда-то все казалось нам простым:
Обиды забывались очень быстро,
А каждый день был праздником большим,
И чувство было искренним и чистым.
Мы верили: добро сильнее зла,
И твердо знали — честь всего дороже!
На крыльях нас вперед мечта несла,
И не было сомнений — мы все можем…

Вадим горько усмехнулся. Да уж, ничего не скажешь — не в бровь, а в глаз… А ведь и в самом деле, когда-то верил, надеялся, летел на крыльях… Однако эта сволочная жизнь оказалась штукой подлой и жестокой, она внесла свои коррективы, от которых хоть волком вой!
А бард, тем временем, продолжал петь:

Куда ушли те давние года,
Где потерялась вера и отвага?
Синицей стала прежняя мечта,
А паруса надежд — простой бумагой…
Наш океан вмещается в стакан.
Мы знаем, что почем и где берется,
И философски смотрим на обман,
И сердце, не волнуясь, ровно бьется.

«Вот теперь в самую точку попал, — подумал Вадим. — Это уж точно, что, не волнуясь, а океан желаний и надежд теперь полностью вмещается в граненый стакан. Вот такая, блин, философия…»
Скрипнув зубами, Вадим резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху, и, неуклюже развернувшись на месте, как-то торопливо, словно убегая от чего-то, пошел прочь.
А вдогонку, постепенно затихая, неслось:

Нам на виски ложится первый снег.
Скудеет память, обрывая нити.
А где-то далеко остался свет,
Который мы уже почти не видим…

В пустынной затененной аллее было по-особому уютно, тихо и спокойно. Приглушенные звуки шумного полуденного города доносились сюда едва-едва, и только птицы, как всегда, бестолково щебетали о чем-то своем, порхая с ветки на ветку.
Вадим устало опустился на старую потертую скамейку, сплошь покрытую разнообразными надписями от восторженно романтических до откровенно похабных.
— Писатели…
Презрительно скривившись, Вадим недовольно прищурился.
Яркий солнечный лучик, упрямо пробившись сквозь густую листву крон, остро резанул его по глазам. Аккуратно прислонив костыли к скамейке справа от себя, Вадим неспеша достал из кармана поношенного вылинявшего пиджака початую бутылку дешевого красного портвейна. Измерив оценивающим взглядом остаток содержимого, он жадно припал губами к горлышку и сделал несколько больших глотков.
Вино было неприятно приторным и теплым до отвращения. Но он знал по опыту, что всего лишь через несколько минут оно сделает свое дело — мысли потеряют четкость, медленно оплывут, как свечной воск, и придет расслабленное состояние покоя, а с ним и долгожданное, хоть и недолгое, облегчение.
Криво усмехнувшись, Вадим вытер тыльной стороной ладони губы, устало откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза.
Снова нахлынули воспоминания…
Бравурный парадный марш. Слегка влажные от волнения ладони крепко сжимают новенький, еще не потертый АКМ. Что-то отрывисто говорит, словно каркает, низенький полковник с одутловатым лицом, на котором перезрелой сливой пламенеет синюшный нос — видимо, большой любитель, грешным делом, заглядывать на дно стакана. Слов не разобрать, слышны только отдельные фразы:
— …угнетенный народ надеется… невзирая на происки кровожадных милитаристов… верные духу интернационализма и присяге… руководствуясь постановлениями правительства, оказать братскую помощь…
Слова тягостными свинцовыми каплями падали в глухую пустоту, как в бездну. Их никто не слушал, думая каждый о своем. Да и сам полковник-штабист, похоже, просто торопился поскорее закончить опостылевший и ему самому идиотский ритуал посвящения совсем еще молоденьких мальчиков-призывников в пушечное мясо.
Наконец церемония завершилась.
— По машинам! — проносится над строем зычная команда.
А еще через час длинная колонна закамуфлированных автомобилей, натужно рыча, входила на проржавевший насквозь железобетонный мост, переброшенный на другую, уже чужую сторону бурной горной реки. Там высились хмурые неприветливые скалы, и, казалось, сама смерть, цинично ухмыляясь, выглядывала из каждой расселины…
— Чудесный день сегодня! Не правда ли, молодой человек?
Спокойный и доброжелательный баритон раздался рядом совершенно неожиданно.
Вадим, словно от удара, резко вздрогнул, выныривая из мутного омута воспоминаний, открыл глаза и растерянно повернул голову налево.
Рядом с ним на скамейке сидел прилично одетый незнакомец неопределенного возраста и с живым любопытством глядел на Вадима, словно рассматривая какой-то весьма интересный музейный экспонат. При этом он открыто и приятно улыбался, слегка покачивая ногой.
— Мне кажется, что вы со мной не вполне согласны? А зря… — добавил неизвестный, продолжая открыто улыбаться.
Вадим крутанул головой по сторонам — аллея парка была совершенно пуста. Он озадаченно переспросил:
— Извините, это вы мне?
— Естественно! Ведь здесь больше никого нет, — пожал плечами незнакомец. — Только вы и я.
Вадим недоверчиво смотрел на него и сердито хмурился, усиленно пытаясь сообразить, откуда взялся непрошенный собеседник. Ведь еще минуту назад поблизости не было ни одной живой души. Он не слышал ни шороха, ни скрипа песка под подошвами, ни каких-либо других звуков, предупреждающих о его приближении.
«Ладно, не обратил внимания — и все тут. В конце концов, какая разница, откуда он взялся…» — решил Вадим и неохотно ответил:
— День — как день. Не вижу в нем ничего такого особенного… Разве что солнце печет немилосердно, так что в этом хорошего?
Неизвестный оживился и как-то суетливо потер ладони:
— Ну, как же, как же?! Неужели вы забыли? Быть такого не может… Ведь сегодня четырнадцатое июля!
Вадим озабоченно потер лоб, силясь припомнить значение этой, очевидно значительной даты, но безуспешно. Память глухо молчала, не собираясь помогать. Он вздохнул, пожал плечами и равнодушным голосом поинтересовался:
— Ну и что? Праздник какой-нибудь, что ли?
Ему показалось, что незнакомец чуть не подпрыгнул от изумления. Тот даже всплеснул ладонями и горячо воскликнул:
— Господи! Это же день вашего собственного рождения, разве вы забыли?! И прошу как раз заметить — круглая дата, ровно тридцать лет. От всей души поздравляю!
Вадим досадливо поморщился и отмахнулся:
— Подумаешь, тоже мне — большое счастье! Кто об этом знает, да и кого это волнует?! Я ведь детдомовский — нет у меня никого… А если б даже и был, то кому я такой красавец нужен — одноногий Сильвер? А-а-а… пропади оно все пропадом к чертям собачьим!..
Он горько усмехнулся, торопливо схватил бутылку и жадно присосался к горлышку, казалось, потеряв всяческий интерес к случайному собеседнику. По обросшему жесткой щетиной подбородку скатилась капля красного вина, словно капля крови.
Незнакомец как-то по-птичьи чуть наклонил голову набок, и, с любопытством разглядывая Вадима, снисходительно улыбнулся.
— Вы только что изволили, как мне показалось, с несколько пренебрежительной интонацией упомянуть о счастье. А вот как вы думаете: что такое счастье?
С неохотой оторвавшись от бутылки, Вадим вперился в землю остановившимся пустым взглядом и медленно произнес:
— Счастье… счастье — это такая очень особенная штука… его просто так на весы не положишь и ни в каком магазине, ни за какие деньги не купишь… Оно для каждого свое… если, конечно, есть…
— А если вполне серьезно? Что есть счастье для вас лично?
Откинувшись на спинку скамьи, Вадим недобро прищурился на солнце, словно пытаясь разглядеть там нечто очень важное для себя, затем поднял вверх бутылку и принялся пристально разглядывать ее на просвет. Его голос был наполнен едким сарказмом:
— Счастье — это истина в чистом виде! А истина… как говаривали древние, а они знали в этом толк, истина в вине!
Вадим снова приложился к бутылке.
Незнакомец глядел на него с явным неодобрением и одновременно с каким-то непонятным сожалением. Он громко вздохнул, огорченно покачал головой и осуждающе промолвил:
— Зря вы так, Вадим… Ведь вы же когда-то были чуть ли не восторженным романтиком, хотели стать исследователем загадочного, непознанного, мечтали о невероятных приключениях, а вместо этого… вот, пьете… Нехорошо это…
Поперхнувшись от полной неожиданности, Вадим с искренним изумлением вытаращился на странного собеседника, усиленно пытаясь сообразить, что к чему.
— Откуда вам это… Вы… вы собственно кто такой будете? Что-то я вас совсем не припоминаю…
Он озадаченно почесал затылок, затем виновато-растерянно развел руки, глупо улыбнулся и смущенно предположил:
— Может, выпивали когда вместе? Я это того… как-то не совсем…
Вадим сделал неопределенный жест рукой, словно пытаясь ввинтить невидимую лампочку в несуществующий патрон.
— Ах, нет… нет! Что вы, — добродушно усмехнулся незнакомец. — Я ведь не пью… то есть, совершенно! Нам это ни к чему, знаете ли…
Глупая улыбка на лице Вадима плавно завяла, уступив место насмешливой злой ухмылке. Он с издевкой произнес:
— Весьма интересно было бы узнать: кому это — вам? А-а-а… так вы, небось, из этого занудного и паскудного общества борцов за трезвый и здоровый образ жизни?! Высокая мораль… всякие там заумные слюнявые рассуждения об избранности и долге… белые накрахмаленные воротнички с галстучками… бойскаутские девизы… Так вот что я вам скажу: вы не по адресу попали, дядя! Слегка ошиблись… Мне все ваши высокообразованные лекции до самой… до лампочки!
Вадим демонстративно отвернулся и принялся фальшиво насвистывать какой-то незатейливый мотивчик, всем своим поведением демонстрируя, что разговор окончен. Он старательно делал вид, что не замечает незнакомца и очень внимательно разглядывает пыльный куст полузасохшего шиповника, хотя на самом-то деле ничего интересного там не было.
Однако на его собеседника это, похоже, не произвело должного впечатления. Наоборот, он как-то быстро придвинулся к Вадиму поближе и доверительно сообщил:
— Не нужно понапрасну горячиться, молодой человек. Ведь я вам вовсе не враг! Я просто хочу помочь, поверьте мне!
Не оборачиваясь к нему, Вадим процедил сквозь зубы:
— Ну да, тоже мне — друг отыскался! Прямо как в кино — Чип и Дэйл спешат на помощь!.. Я что, должен сейчас облиться слезами умиления, или посыпать голову пеплом и покаяться во всех грехах?!
Внезапно он резко обернулся и добавил:
— А ежели вы такой добренький и хотите помочь, так сгоняйте в магазин за бутылочкой. Мне-то самому несподручно — на костылях быстро не управиться, а с вас не убудет. Да и с деньжатами, честно признаться, у меня сегодня не очень густо. Ну, так как?
Неизвестный посерьезнел и попытался осадить Вадима.
— Бросьте юродствовать, Вадим! Это и в самом деле глупо: вот так взять — и полностью от всего отказаться, можно сказать — перечеркнуть всю свою жизнь. Вы же еще совсем молоды!
Вадим замотал головой, словно отгоняя порядком надокучившую назойливую муху. Он разозлился уже не на шутку, скрежетнул зубами и, грубо прервав собеседника резким взмахом руки, перешел на «ты»:
— Чего ты пристал, мужик, как банный лист к голой заднице?! Чего тебе надобно от меня, а?! Что ты своими крахмальными ручонками в душу-то лезешь, спаситель непрошенный?!! Шел бы своей дорогой подобру-поздорову… учитель долбанный…
Но незнакомец продолжал, будто и не замечая его тона:
— А как же несбывшиеся мечты, загадки природы, таинственные и необъяснимые явления? Как же далекие звезды, о которых вы мечтали, лежа по ночам на крыше?
Вадим с остервенением схватился за пустую штанину.
— А это ты видел, козел мордатый?! Чего тут необъяснимого и загадочного?! Была нога — и сплыла… нафиг! Тю-тю… и нету ее! Вот оно все до копейки — твое счастье задрипанное!
Тяжело дыша и нервно тиская костыли, он с ненавистью сверлил взглядом незнакомца, который рассматривал культю ампутированной ноги так, словно только что впервые заметил ее отсутствие.
— В этом-то только и вся причина?! — слегка удивленно произнес неизвестный. — Простите меня, но это же совершеннейшая ерунда, незначительный пустяк! Поверьте, что это весьма легко исправить. Достаточно всего лишь нажать вот на эту маленькую кнопочку…
С этими словами незнакомец проворно засунул руку в карман брюк, вытащил и принялся увлеченно демонстрировать небольшой круглый блестящий предмет, внешне очень похожий на старинные карманные часы — луковицу, совершенно не замечая при этом выражения лютой ярости, которое быстро закипало на лице Вадима. Казалось, он вообще отключился от происходящего в данный момент.
Тяжело и шумно дыша, Вадим побагровел и зарычал:
— Ах ты, скотина! Издеваешься?!!
Он неожиданно размахнулся и со всей силы ударил назойливого собеседника по ненавистной, как ему показалось, глумливой физиономии. Но, к неописуемому изумлению Вадима, его кулак пролетел сквозь пустоту без всякого сопротивления.
Незнакомец дрогнул и плавно растворился в воздухе с недоуменным и слегка обиженным выражением на лице.
Вадим растерянно оглянулся по сторонам.
— Вот черт! Куда ж он подевался, ублюдок интеллигентный?!
Поблизости не было видно ни одной живой души. Вадим снова посмотрел на то место, где только что сидел незнакомец, и только тут заметил тот самый блестящий предмет, который перед этим ему демонстрировал назойливый собеседник.
Часы-луковица совершенно смирно лежали на скамейке и, судя по всему, исчезать не собирались. Солнечный лучик отражался на их плоской зеркальной поверхности и весело постреливал Вадиму в глаза. Больше ничего рядом не было. Если бы не эти часы, то можно было бы предположить, что все произошедшее с ним явилось неутешительным следствием выпитого на солнцепеке крепленого вина.
Вадим осторожно взял часы, повертел в руках, внимательно разглядывая со всех сторон, а затем, внезапно потеряв к ним всяческий интерес, спрятал в карман.
— Смылся гад, а часики-то свои потерял… Небось, фамильные… — зло пробормотал он. — Ладно, потом разберемся с трофеями…
Неспеша допив остатки вина, Вадим широко размахнулся и зашвырнул пустую бутылку подальше в кусты. Вообще-то он никогда так не поступал, всякий раз относя бутылки в урну, но сегодня был особый день — очень уж его расстроил да и, признаться, разозлил этот неизвестный. Опустив голову на руки, Вадим глухо бормотал что-то неразборчивое, раскачиваясь из стороны в сторону, словно в каком-то ритуальном танце. Наконец он поднял голову и посмотрел прямо перед собой потерянным ничего не видящим взором.
Неожиданно, со злостью ударив себя кулаком по колену искалеченной ноги, он сипло прохрипел:
— Просто, говоришь?! Вот сволочь! Посмотрел бы я на тебя там, под пулями… мешок с дерьмом!
С трудом поднявшись со скамейки и слегка пошатываясь на разъезжающихся костылях, Вадим ссутулился и медленно побрел прочь. При этом он что-то раздраженно бормотал себе под нос.
Если бы в этот момент он оглянулся, то был бы несказанно удивлен. На скамейке, в том самом месте, где перед этим лежали часы, вспыхнула и запульсировала загадочным маячком золотистая искорка. Через некоторое время она померкла, но все равно этого никто не видел.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *