Возвращение Серго. Отрывок №10 из романа «Одинокая звезда»

Так начался у Оли декретный отпуск. Только два часа в день она позволяла себе работать над методичками − остальное время занимали неспешные прогулки с мамой или Юлькой, дневной сон и никаких волнений. Иногда на прогулках ее сопровождала квартирная хозяйка Фаина Степановна. Она привязалась к Оле всей душой. А узнав о ее беременности, пришла в восторг.
— Уж как я мечтала с лялечкой поняньчиться! — вздыхала она. — Своих бог не дал, а так хотелось! Хоть на вашего, Оленька, дитенка погляжу да на ручках поношу. Вы пойдете в сентябре работать, а я с ним буду сидеть. И не думайте ни о какой оплате — мне это в радость.
Хозяйка подружилась и с Олиной мамой. Попивая вместе чай, они строили планы на будущее − как Оля станет работать, а они внука будут смотреть. И никаких яслей, ни-ни!
Дома матери было невмоготу. Отец стал невыносимо груб с ней. Прежде такой выдержанный, он теперь срывался в крик из-за каждого пустяка. Об Оле он не мог слышать. Даже ее успех на защите не смягчил его.
— Она не должна была так поступать! — кричал он. — Я ее вырастил, выучил, я ей все дал! А она? Как она отблагодарила меня? С грузином! Как последняя б… — И он грязно ругался. — Нет у меня дочери и не говори мне о ней!
Откуда эта ненависть к людям другой национальности? − думала Оля. Какая темная сила превращает, казалась бы, нормального современного человека в неандертальца? Ведь это дикость, атавизм! Взять хотя бы моего отца. Почему этот начитанный умный мужчина, коммунист, член партии, провозглашающей равенство всех наций, от одной мысли, что его дочь отдалась грузинскому парню, превратился в озверевшего куклуксклановца? − готового вздернуть этого парня на первом попавшемся суку. И ведь вздернул бы, будь его воля. Ладно, если бы причина в разных религиях. Но ведь он атеист.
— Поклянись, — приказала она себе. — Поклянись, что когда твоему малышу придет время любить, кем бы ни был и каким бы ни был его избранник, ты примешь его, как родного. И пусть горький пример наших с Серго отцов послужит тебе суровым уроком.
Верная Юлька нанесла ей кучу книг о матери и ребенке. Из них Оля узнала, как от месяца к месяцу крошечный зародыш прибавляет себе все новые и новые клеточки и распускается, подобно цветку, превращаясь в человеческое существо. На седьмом месяце это уже готовый человечек. Он может улыбаться и плакать, спать и бодрствовать. Однажды на ее животе появился бугорок и стал быстро-быстро перемещаться слева направо. Она попробовала задержать его двумя пальцами, и в ответ ребеночек недовольно заворочался.
Наверно, поймала его за пятку или локоток, — с умилением подумала будущая мама.
Она старалась побольше разговаривать со своим маленьким. Ведь, находясь внутри нее, он слышит ее голос. И, может даже, запоминает отдельные слова. А уж интонации — точно. Она рассказывала ему, что делает, о чем думает, как ждет его появления на свет. Как она любит его. Она рассказала ему о его отце. Об их любви. О его подвиге. О том, какой это был замечательный, лучший в мире человек.
С фотографии Серго Оля сделала большой портрет − размером с человеческое лицо. Когда портрет был готов, даже фотограф им залюбовался.
— Какой красивый молодой человек, — сказал он. — Это какой-то артист?
— Это мой муж, — ответила Оля.
— Удивительное лицо! — заметил фотограф. — Нельзя ли мне с ним познакомиться? Хочу ему денежную работу предложить. И не пыльную. В свободное время.
— Нельзя, — сухо ответила Оля. — Он погиб.
— Ох, простите, не знал. А вы не будете возражать, если я такой же портрет повешу в витрине? Такая редкая красота. Как жаль!
— Повесьте, если вам хочется.
Теперь, проходя по этой улице, Оля видела в витрине фотоателье огромный портрет Серго. Он провожал ее взглядом и, казалось, смотрел вслед. Прохожие часто останавливались возле витрины и любовались красивым лицом ее любимого.
Свой портрет Серго она вставила в рамку и повесила на стену. Теперь можно было подойти к нему и поцеловать в губы. Его улыбающиеся глаза оказывались совсем близко. Тогда она целовала и их тоже. Правда, потом у нее болело в груди и сильно хотелось плакать − поэтому она позволяла себе целовать портрет лишь изредка.
Незаметно пролетела весна. Наступил июнь. В город пришли обожаемые Олей белые ночи. Как любила она их колдовской свет, делавший окружающий мир призрачным, нереальным. Прежде они с девчатами могли всю ночь бродить по городу, очарованные его красотой.
Ничего, думала Оля, вот родится ее человечек, подрастет — и они вместе будут любоваться своим городом белыми ночами.
Схватки начались под утро. Перепуганная Фаина Степановна вызвала «Скорую» и в ожидании ее металась от двери к Оле и обратно. У нее все валилось из рук. Оля, как могла, успокаивала ее.
Она совсем не боялась родов. Все, что нужно было знать о них, она узнала из книг. Страдание? Разве это страдание! О, она знает, что такое страдание. Страдание — это когда пуля пробивает легкое и входит в сердце любимого. Когда кинжальная боль от одной мысли об этом разрубает тело пополам. Вот что такое страдание!
А то, что с ней сейчас происходит, это счастье, которого она так долго ждала. Ее малыш стремится на свет божий — как хорошо! Приходи, мое сокровище, скорее, я помогу тебе.
Не было ни страха, ни муки — было одно долгое и трудное ожидание встречи. Когда все кончилось, она посмотрела наверх… и не увидела потолка − на его месте было небо с несущимися к ней звездами. Как тогда.
И тут Оля услышала крик своего ребенка.
— Кто? — спросила она, с трудом шевеля запекшимися губами.
— Девочка. У вас дочка, — ответили ей, — такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
— Леночка, — прошептала она, — покажите ее.
Господи, ну пусть хоть немного, чтоб хоть немного — его черты.
Личико малышки поднесли близко, совсем близко к ее лицу. Оля увидела прямые брови — его брови, длинные слипшиеся ресницы — его ресницы. Ресницы разлепились, и на нее глянул большой синий глаз — его глаз.
Девочка оказалась точной копией своего отца.
Мой Серго! − подумала она. Мой Серго ко мне вернулся. Теперь он навсегда со мной. Благодарю тебя, Господи, за великую милость твою!
— Я же тебе обещал, — услышала она его голос, — что все будет хорошо. Будь счастлива, дорогая моя! И ничего не бойся — я с тобой.
Все сущее в мире стремится к равновесию − и иногда это ему удается. За великим счастьем часто следует большая печаль. Но случается и наоборот — на смену огромному горю приходит безмерная радость.
Юлька была права: новые чувства могут налагаться на старые, притупляя их. Чувство безбрежного счастья, испытанное Олей, когда она впервые взяла на руки крошечную девочку с лицом Серго, сгладило, притупило остроту потери, истерзавшую ее сердце. Боль осталась, но стала иной — не такой режущей.
В день рождения Леночки пришел подарок от ВАКа — извещение о присвоении Оле ученого звания доктора физико-математических наук. С утра в роддом звонили с поздравлениями. Доктора и медсестры устали поднимать трубку. Приехал Борис Матвеевич с огромным букетом цветов. Правда, букет у него не взяли − в воде, где стоят цветы, быстро заводятся всякие микробы, поэтому цветы в роддом приносить не разрешалось.
Малышка оказалась на редкость спокойной. Другие новорожденные, когда их привозили кормить, часто орали, как оглашенные, − а Леночка только вертела головкой да причмокивала. Ее так и прозвали: «самый спокойный сверток».
Когда Оля впервые приложила дочку к груди, та сначала тихонько почмокала крошечными губками, потом у нее внутри включился невидимый моторчик и она деловито принялась перекачивать в себя молоко. Наевшись, девочка оторвалась от груди и уставилась на Олю большими темно-синими глазами − казалось, она старается получше запомнить лицо своей мамы. Ее взгляд был вполне осмысленным,она в нем таилась улыбка.
Этот взгляд растопил ледяную глыбу горя, лежавшую на сердце Оли. Впервые за последние месяцы она почувствовала, что жизнь ее обрела смысл.
— Смотрите, доктор, — сказала она на третий день пожилой врачихе, — малышка уже улыбается мне.
— Скоро тебе зарабатывать начнет, — ответила та, — они теперь такие. Атомные.
Но как перепугалась Оля, когда однажды, взглянув на сверток, положенный медсестрой рядом с ней, не увидела знакомого маленького ротика и родных синих глаз. На нее смотрели круглые глаза чужого младенца.
— Это не мой, не мой ребенок! — в ужасе закричала она. — Где моя дочь? Куда вы дели ее?
Страх потерять свою доченьку буквально парализовал Олю.
Прибежавшая медсестра принялась уверять ее, что никакой ошибки быть не может, что все новорожденные на одно лицо, − но ее слова еще больше напугали молодую мать.
— Отдайте моего ребенка! — рыдала она. — Где моя девочка?
— Ну чего ты орешь? — послышалось с кровати у двери. — Она так хорошо сосет — не хотелось ее отрывать. Ладно, несите сюда мою привереду.
Оказалось, у малышек перепутали номерки.
Как сестра могла утверждать, думала Оля, что все они на одно лицо? Да я Леночку узнала бы среди тысяч младенцев.
Вновь обретя свое сокровище, Оля стала умолять о выписке − еще одного такого случая она бы не вынесла. Ее не удерживали.
Такой толпы встречающих персонал роддома не помнил. Все роженицы прилипли к окнам поглазеть на небывалое зрелище. Первым к Оле бросился Отар с огромным букетом роз. Передав букет Юльке со словами «не уколись, там шипы», он взял у Оли розовый конверт и, приоткрыв уголок, долго смотрел на малышку, щурившуюся на солнышке. Лицо его на глазах светлело.
— Спасибо, родная! — сказал он Оле. — Я твой брат. Навсегда твой.
Передав конверт бабушке, Отар обнял Олю и крепко поцеловал в губы.
Вся квартира Фаины Степановны была завалена подарками. Отар привез роскошную коляску, кроватку, массу пеленок, распашонок, костюмчиков и прочей детской мелочевки. Уже в Ленинграде, узнав, что родилась девочка, он накупил ей нарядов едва ли не до свадьбы. Зная об этом, Юлька попросила Бориса Матвеевича не дарить от института никаких вещей, а просто отдать молодой маме собранные коллегами и выделенные профкомом деньги.
— Ничего не покупай дочке сама, — убеждал Олю ее названый брат, — мы все будем присылать. Ты только говори, что надо. Все достанем на складе. Такие вещи, что тебе и не снились. У нас все есть − как в Греции, даже лучше.
— Спасибо, Отарик, ты и так привез столько всего. Надолго хватит.
Они стояли у кроватки Леночки и смотрели на портрет Серго, висевший напротив.
— Она его копия, — восхищенно заметил Отар. — Как тебе это удалось?
— Старалась очень, — засмеялась Оля. — А вы с Юлькой что же? Никак не решитесь?
— Юля очень хорошая девушка, — погрустнел он, — но не хочет она в Батуми. Она − не ты. А я не могу сюда переехать — надо отцу с матерью помогать. Нас у них семеро, я старший. Как их оставишь?
— А ты ее силой увези. Или сделай ей малыша. Сама прибежит.
— Ей сделаешь! Я же говорю: она — не ты. Очень рациональная!
Перехватив ее взгляд, Отар посерьезнел:
— Как жить думаешь, Оля? Нельзя всю жизнь прожить с портретом. Боюсь, к этому себя готовишь. Ты красивая, молодая − тебе мужчина нужен. А Леночке — живой отец, а не портрет на стене.
— Конечно, ты прав, — вздохнула Оля, — все правильно говоришь. Да я и не собираюсь делаться затворницей. Чтобы девочка моя выросла счастливой, надо самой счастливой быть. Если смогу полюбить кого-нибудь — выйду замуж. Если полюблю.
— А если не полюбишь?
— А если не полюблю, тогда как? Сам подумай.
— Конечно, — грустно согласился он, — тогда никак.
А сам подумал:
— Не полюбишь ты никого, дорогая. Разве сможет тебе кто-нибудь его заменить, если будешь каждый день видеть эти два портрета? Эх, Серго, Серго!
Через две недели Отар уехал. Обещал звонить. Просил сообщать новости о малышке. И правда, звонил каждый месяц, а иногда и чаще.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *