Перед экзаменами. Отрывок 15 из романа «Встретимся у Амура или поцелуй судьбы»

Ее выписали перед майскими праздниками. После больничной атмосферы звуки и запахи весны показались Насте особенно сладостными. Весь их двор был усыпан жемчужными лепестками жердел, зацветал жасмин и на большом кусте белой сирени уже обозначились зеленоватые шишечки, обещавшие через пару недель превратиться в душистые гроздья. Выйдя из машины, Настя долго любовалась потешным зрелищем: огромная стая воробьев истошно орала, наблюдая за поединком двух пернатых соперников − те, перелетая с ветки на ветку, остервенело клевали друг друга. Интересно, чего они не поделили, думала девочка, неужели такие страсти из-за какой-нибудь воробьихи? А остальная компания как переживает. Наверно, кричат, чтобы прекратили, или, может, наоборот, подзуживают. До чего похоже на людей.
Почувствовав на себе взгляд, обернулась, и у нее заколотилось сердце: возле подъезда стоял Вадим, молча глядя на нее. Опустив голову, она прошла мимо, лишь кивнув в знак приветствия, и поспешила на свой этаж.
Родители ушли на работу, а Федор все еще гостил у бабушки Зары. Настя заглянула в холодильник, − там было полно продуктов, даже любимая красная икра имелась, но есть не хотелось совершенно. А чего мне хочется, спросила она себя. Хотелось плакать. Что ж, плакать, так плакать. Но едва она взяла носовой платок, как плакать расхотелось. Надо чем-нибудь заняться, подумала девочка и тут же поняла, что заниматься не хочется ничем. Совершенно. Тогда она легла на диван и уставилась в потолок.
Так она лежала, может, час, а может, два. От этого занятия ее отвлек длинный звонок в дверь. И чего людям дома не сидится? − раздраженно подумала Настя и поплелась открывать. А открыв, сразу пожалела об этом: на лестничной площадке и на самой лестнице, толпился, похоже, весь ее класс.
− Настюха, с выздоровлением! Как ты? Когда придешь? − радостно загалдели ребята. Настя посторонилась, пропуская гостей, и одноклассники сразу заполнили всю квартиру. На столе выросла гора из цветов и фруктов. Испытывая сложное чувство благодарности и досады, Настя предложила всем садиться на что придется. Но, видимо, это у нее получилось плохо, − потоптавшись и вежливо поинтересовавшись ее самочувствием, одноклассники гуськом потянулись к выходу. В квартире осталась одна Наталья.
− И долго ты будешь изображать умирающего лебедя? − злым голосом спросила Наташка. − На тебя смотреть противно. Ну, случилось, случилось, − так что теперь, помирать? Сколько можно?
− Если противно, не смотри, − равнодушно отозвалась Настя.
− Ах, так! Уже, значит, не нужна? Может, мне вообще уйти?
− Если хочешь, уходи.
− А если не хочу? Вот не уйду − и все! Настя, что с тобой? Нельзя же на весь свет злиться. Вадим так ждал, когда тебя выпишут, − и мы все тоже.
− Наташа, я не злюсь. Просто… мне плохо, очень плохо. Может, я еще не поправилась. Ничего не хочу, только чтоб меня никто не трогал.
− А как же лицей? Ты что, уже не хочешь поступать? А уроки?
− Не знаю. Вообще-то хочу, но… не знаю.
− Понимаю. Просто, не хочешь, чтоб я мешала. Конечно, одной легче заниматься. А я, дура, ждала тебя, сама не садилась за новые параграфы. Ладно, как-нибудь перебьюсь. Сяду к Митьке на первую парту, − можешь сидеть в гордом одиночестве.
− Сиди с кем хочешь, я в школу не вернусь.
− Как не вернешься? А экзамены?
− Сдам экстерном. У меня еще бок побаливает, − соврала Настя. − Можешь уроки мне больше не носить, у меня есть программы по всем предметам.
− Настя, за что ты на меня сердишься? Что я тебе сделала? Мы ведь так дружили! Неужели нашей дружбе конец?
− Наташа, прости меня. У тебя есть Никита и Вадим, они тебе помогут. Ты теперь и без меня справишься, если захочешь. А я − оставь меня! − И она, наконец, с облегчением заплакала.
Наталья, молча, развернулась и хлопнула дверью. А Настя, завалившись на диван, вдоволь наплакалась и незаметно уснула.
Через день наступило первое мая − ее любимый праздник. Засветло явились гости: бабушка Зара и дедушка Артур. Привезли баллон меду и мешок картошки, знали, что детки за зиму все подъели. Увидев исхудавшую и бледную, как свечка, любимицу, Зарочка пустила слезу и заявила Галчонку, что она всегда знала: им нельзя доверять ребенка. От любимой внучки остались кожа да кости, − где у них глаза? И решительно потребовала отпустить Настю с ними. Раз она в школу больше не пойдет, то и нечего ей в городе пыль глотать. Родители не протестовали, а Настя даже обрадовалась: ведь ей так хотелось куда-нибудь уехать, чтоб никого из знакомых не видеть и не слышать. Все сели за стол, позавтракали, выпили сладкого домашнего вина, потом Настя собрала вещи, забралась с бабушкой в их старенькую машину, дедушка сел за руль, − и они с облегчением укатили из города, который не уберег их любимую детку от такой беды.
В большом дедушкином доме было тихо и пахло ванилью. Федор, увидев Настю, сразу заорал и полез по ней, как по дереву, цепляясь за одежду, − дедушка еле отодрал его от внучки. А кот все выгибался у него в руках, продолжая орать и тянуться к своей любимице. Пудель Франт, дедушкин воспитанник, принялся ходить вокруг нее кругами, совсем не реагируя на Федора, ревниво кричавшего «псы!» и яростно плевавшегося. Время от времени Франт останавливался и потешно шаркал задней лапой. Уделив каждому внимание, − Федора потискала и поцеловала в нос, а Франта почесала за ухом и потрясла вежливо поданную лапу, − Настя побежала к пруду. Толстолоб сразу приплыл на зов. Он совсем раздобрел, бока стали отливать темным серебром, а толстые губы моментально высунулись из воды в ожидании подачки.
− Бабушка, он меня помнит, помнит! − радостно закричала Настя. − Да он ко всем приплывает, − отозвался дедушка, − привык, что его все пичкают. Как подойду к берегу, так он тут как тут. Разжирел, только на сковородку. Да ведь рука не поднимается: он же умный, собака. В глаза смотрит, как человек. Вот, поди ж ты, рыба, а понимает, как к себе расположить. − И дедушка сыпанул в воду большую горсть корма. Толстолоб резво принялся подбирать угощение, а рядом засновали его приятели − разнообразная рыбья молодь, запущенная дедушкой в пруд.
− Дедуль, неужели ты их будешь жарить? − засмеялась Настя. − Они же у тебя почти ручные. Не жалко?
− Приятеля твоего пощажу, а остальных чего ж не пожарить в охотку. А иначе у них тут перенаселение обозначится, весь пруд испортят. Ступай в дом, бабушка зовет: она твой любимый торт испекла, медовый со сливками и орехами.
− Да я еще не проголодалась.
− Ничего, это не еда, а так, − перекусишь да домашним молочком запьешь. А я тем временем гамак повешу.
Лежа в гамаке, Настя залюбовалась синими просветами неба между цветами, густо усыпавшими яблоневые ветки, − и вдруг почувствовала, как душевная боль потихоньку начинает ее отпускать. Впервые за много дней она вдруг озаботилась предстоящими экзаменами. Чего я без толку лежу, подумала девочка, в гамаке можно качаться и с книгой. И вернулась в дом за учебником.
− Ой, да что ж ты и в праздник не даешь покоя своей бедной головке! − запричитала бабушка Зара, − только приехала и опять за книги. Отдохни, завтра позанимаешься.
− Нет, ба, мне сейчас захотелось, − возразила внучка. − Не люблю я без дела валяться, у меня тогда мозги закисают.
− Так возьми почитай чего-нибудь, журналы полистай, вон их сколько на подоконнике. Там кроссвордов полно, ты же любишь их разгадывать
− Не хочу журналы, уравнения те же кроссворды.
Она прожила в поселке все майские праздники. Ей очень нравилось их армянское село, где даже встречные собаки вели себя дружелюбно. Село было богатым: почти в каждом дворе имелся автомобиль, а то и два. Населяли его работящие приветливые люди, всегда здоровавшиеся при встрече. Многие знали Настиных родных и потому часто приглашали в гости, а пригласив, вели себя тактично, угощали вкусными армянскими блюдами и ни о чем не расспрашивали. За эти недели Настя поправилась душой и телом и совсем забыла про свой бок. Она успешно одолела программу по математике и чувствовала себя вполне подготовленной к предстоящим испытаниям. С физикой дела тоже шли неплохо, а диктанта Настя не боялась совсем: ее грамотность была безупречной. Видимо, здесь сыграла роль любовь к ежедневному чтению, без которого она просто не могла нормально жить.
Но стоило вернуться в город, как тягостные мысли вновь овладели ею. Она старалась поменьше выходить из дому, даже в магазин заставляла себя идти с трудом. Нет, ее не страшила встреча с теми бандитами: она знала, что их осудили на длительные сроки, − ее страшили воспоминания. Но выходить из дому все равно приходилось: нужно было показываться врачам. Несколько раз Настя встречалась на лестнице с Наташей и Никитой. Она вежливо здоровалась, стараясь не смотреть на друзей, а те, кивнув, пропускали ее и долго глядели вслед.
Галчонок не очень переживала из-за душевного состояния дочери, считая его перед предстоящими испытаниями вполне нормальным, но отец никак не мог с этим смириться. Его девочка, прежде такая живая и общительная, вдруг превратилась угрюмое существо, дичившееся всех. Конечно, ей пришлось пережить такое потрясение, − но ведь, в конце концов, все наладилось. Сколько же можно прятаться и отказываться от общения с друзьями?
− Котенок, давай, наконец, поговорим откровенно, − решительно заявил он, зайдя к ней под вечер. Дочь сидела за столом с выключенной настольной лампой, глядя в темное окно. Услышав звук отворяемой двери, она включила свет и повернулась к отцу, всем видом демонстрируя нетерпеливое желание, чтоб ее оставили в покое. Но тот упрямо сел на диван и похлопал рядом с собой ладонью. Когда Настя пересела, он обнял ее за плечи, притянув к себе, как всегда делал в такие минуты. Но против ожидания дочь не положила голову ему на плечо, а наоборот, резко вырвалась и стремительно пересела обратно.
− Что такое? − взмутился отец. − Что с тобой?
Дочь продолжала молчать, глядя на него исподлобья.
− Галина, иди сюда! − закричал отец. − Почему родная дочь шарахается от меня, как от прокаженного? Обнять ее уже нельзя.
− И нечего ее обнимать! − резко отозвалась мать, заходя в комнату. − Она уже большая, и ей это неприятно.
− Ах, вон откуда ветер дует! И что ты такого наговорила, что ей родной отец стал неприятен?
− Что нужно, то и наговорила. Чтоб она держалась от вас всех подальше. Еще успеет наобниматься, пусть сначала поумнеет.
− Да ты посмотри, что с ней творится! Ни друзей, ни подруг у нее не осталось. Все молчком да молчком.
− Ничего, пусть лучше к экзаменам готовится. Шел бы ты отсюда, не мешал ей.
− Да она целый час сидела в темноте, какие занятия? Ты мать, хоть поинтересуйся, что у нее на душе.
− Папа, все в порядке, просто я задумалась, − прервала их перепалку Настя. − Над задачей. И действительно, шли бы вы оба из моей комнаты, не мешали.
Рассерженный отец поднялся и вышел, Галчонок последовала за ним. Настя сталась одна, и ей снова стало хорошо. Она уже привыкла к одиночеству и совсем не тяготилось им. Книги заменили ей людей, став ей настоящими друзьями. Перед ними не нужно было притворяться, оправдываться, − с ними можно было оставаться самой собой. Они уводили ее в иной мир − к чужим судьбам, которые порой оказывались еще труднее, чем ее собственная. Их герои по-разному реагировали на свои несчастья, некоторые ломались, сдаваясь обстоятельствам, другие, наоборот, боролись, − и Насте порой казалось, что только они понимают ее. «Сагу о Форсайтах» она проглотила за три вечера, и по уши влюбилась в Ирэн. Она только не понимала, зачем та снова вышла замуж, если ей хватало денег, оставленных старым Форсайтом. Жила бы себе и жила в свое удовольствие, − так ведь нет, опять влипла. Зачем? Ведь мужчины так ужасны! Сомса Настя возненавидела всей душой. Правда, в одном она с ним соглашалась: что прекраснее всего природа, а в людях мало хорошего. Себя она отождествляла с Джун, так и не вышедшей замуж и посвятившей свою жизнь служению искусству.
Я тоже не выйду замуж, размышляла Настя, ни за что не выйду. Богатой мне не быть − и не надо. Буду учить детей, они лучше всех. Уеду в Питер, и, может быть, как-нибудь там устроюсь. Хоть дворником, ведь, говорят, дворникам дают жилье. Сначала окончу институт, потом поработаю дворником, чтобы получить квартиру, а затем попытаюсь устроиться в школу.
Но как ни избегала Настя встреч с одноклассниками, на консультацию в школу идти пришлось − там разъясняли правила поведения на экзаменах и требования к оформлению работ. Экзамены в этом году проводились вне школьных стен − в Центре тестирования при университете. На консультации Настя изо всех сил старалась держаться с одноклассниками приветливо, всем улыбалась и кивала, − но ребята все равно почувствовали ее отчуждение и потому не стали приставать с досужими разговорами и расспросами. Наталья демонстративно села за первую парту к Митьке, поэтому Настя сидела одна. Ей очень хотелось по окончании быстренько уйти, но ее задержала учительница.
− Ну, как ты, Снегирева? − сочувственно спросила Светлана. − Как самочувствие?
− Спасибо, все нормально, − сдержано ответила девочка. − Можно, я пойду домой готовиться?
− А как ты сама считаешь, справишься? − не отставала учительница. − Может, тебе что-нибудь объяснить?
− Нет, не надо. Мне все понятно. Я по задачнику Сканави все прорешала, и папа еще мне хорошие учебники принес.
− Ну, покажи, как ты решишь вот такое уравнение.
Задание было непростым, но Насте подобные уравнения уже встречались, и потому она быстро с ним справилась. Убедившись, что девочка выбрала для решения самый простой и верный способ, Светлана отпустила ее, пожелав ни пуха, ни пера.
Настя с облегчением покинула школьное здание. Ребята уже разошлись. Она поискала взглядом окна своего класса, пытаясь пробудить в себе хотя бы намек на ностальгию, но ничего не почувствовала. Я тут училась, подумала она, а теперь буду учиться в другом месте. Меня уже ничто здесь не держит, и ничего не жаль. И чего я, глупая, так переживала из-за этой школы?
Но на сердце у нее лежал камень. Так внезапно свалившееся несчастье пригасило огонек, согревавший ее все юные годы, покрыв его толстым слоем пепла, из-за чего окружающий мир стал серым и безрадостным. Она отвергла любовь − свет жизни, особенно необходимый в юности, и теперь брела в темноте, самая не понимая этого.
Опустив голову, никого не замечая, Настя шла домой. Мир вокруг сиял всеми красками июня: оглушительно тренькали синицы на ветках орехового дерева, накрывшего пышной кроной почти половину их двора, благоухал жасмин, блестели на солнце листья ее любимой шелковицы, чьи ягоды они с Наташкой так радостно объедали в прежние годы. Парень из соседнего подъезда, ринулся было к ней с приветствием, но, взглянув на ее потухшее лицо, споткнулся и не решился окликнуть.
Дома, как всегда, никого не было. Родители, между которыми пробежала черная кошка, порознь ушли на работу. Настя заглянула в холодильник и долго стояла, пытаясь понять, зачем его открыла. Наконец сообразила, что на полках пусто и следовало бы приготовить что-нибудь съестное. Но что? Макарон не хочется, пельмени делать долго. Можно сварить сосиски, но их уже ели утром. Куплю окорочка, решила она, и пожарю, а на закуску сделаю салат, − сколько можно держать родителей впроголодь. И, взяв сумку, отправилась за продуктами.
На обратном пути в подъезде ей встретилась Наталья. Сдержано поздоровавшись, Настя обошла подругу и стала подниматься по лестнице, но та неожиданно схватила ее за руку.
− Нет, я так больше не могу! − закричала Наташка. − Настя, ну, пожалуйста, перестань! Я так по тебе скучаю! Давай будем как раньше?
− Как раньше? − задумчиво переспросила Настя. − Как раньше уже никогда не будет. Чего ты хочешь?
− Хочу, чтоб ты перестала быть стеклянной. Чтоб ожила.
− Я и так живу. Наташа, завтра экзамен. Ты уже подготовилась? Я, например, собираюсь еще раз повторить геометрию.
− Плевать на экзамен! Как-нибудь напишу. Насть, ну пойдем ко мне, потреплемся.
− О чем? Опять о мальчишках? Меня это уже не интересует и интересовать больше не будет.
− Как это «не будет»? Ты, что, бабка сорокалетняя? И почему только о них? Мало что ли других тем? Ну, поспрашивай меня по математике, хоть формулы проверь, − знаю или не знаю. А вдруг я завтра напишу на пару.
− Папа сказал, если за год тройка, то в аттестат двойку не поставят, не переживай.
− Почему тройка? Светлана мне четыре за год поставила. Я годовую почти на пятак написала, только в чертеже напутала.
− Вот видишь. Прости, Наташа, но я пойду. Пусти меня.
− Не пущу! Ну, пойдем, ко мне! Пожалуйста! − не отставала Наташка. − Или к тебе − как хочешь. Настя, ну не уходи!
И Настя нехотя согласилась. Впустила Наталью к себе, положила на сковородку окорочка и, прикрутив огонь, занялась с подругой алгеброй. Оказалось, что та неплохо подкована: несложные примеры Наташка решала с лету. Правда, в синусах и косинусах путалась, как всегда. В этом месте у нее был безнадежный заскок еще с прежних времен, − сколько Настя с ней ни билась, запомнить тригонометрические функции Наташка так и не смогла. И что обидно: определения она декламировала без запинки, но как только дело доходило до конкретного треугольника, неизбежно ошибалась. Оставалось надеяться, что ей повезет: угадает ответ или такие примеры не попадутся.
− Все! Мне надоело, − наконец, заявила Наташка. − Как напишу, так напишу. Гори оно все синим пламенем! Давай лучше поболтаем, мы же столько не общались. Как ты жила все это время?
− Да никак, − призналась Настя. К удивлению она вдруг тоже захотела пооткровенничать с подругой. − Знаешь, как в поезде: все проносится мимо, а я сижу и смотрю в окошко.
− Да, здорово тебя прихватило, − посочувствовала подруга. − Но, знаешь, так убиваться из-за этих козлов, правда, не стоит. Наши на тебя даже сначала обиделись. А потом, когда поняли, что с тобой что-то не так, жалеть стали. Но не знали, как к тебе подступиться, − ты же, как стенкой, от всех отгородилась.
− Дело не только в этом. Просто, мне все стало противно, особенно мужчины. Видеть их не могу, всех вместе и каждого в отдельности.
− Тю, да ты что! За что − на всех? Нет, Настя, тебе точно надо к психологу.
− Может, и надо. Ладно, давай о чем-нибудь другом поговорим. Как ты насчет лицея, не передумала?
− Знаешь, когда ты так стала ко мне относиться, я засомневалась. Я же из-за тебя туда собралась, − сам по себе мне этот лицей до лампочки. Думала, чего мне там делать, если ты от меня отвернулась? Но потом Никита с Вадимом уговорили не отступать. Мол, все равно образование надо получать, так лучше настоящее, фундаментальное.
Вадим. Нет, при этом имени, прежняя радость не шелохнулась в Настиной душе, − но и недавнего отторжения тоже не вызвало. Будто далекий колокольчик напомнил о себе тихим звоном. И Наталья, внимательно следившая за выражением ее лица, вдруг притихла.
Они недолго помолчали. Потом Настя решилась:
− Как его брат?
− Плохо. Их отец приехал. Ему отпуск дали на месяц. Но только… врачи говорят, столько не понадобится, все кончится раньше. Дениска давно уже без сознания. Все бредит: «Колеса! Колеса!» Колеса ему мерещатся, будто наезжают на него. В общем, там полный мрак.
Дениска. И перед Настей всплыл образ худенького мальчика с ввалившимися глазами. Почему-то вспомнилось, как она подавала ему судно, и как он беспомощно заплакал. Она обещала его навестить − и не навестила. Несчастье, постигшее ее, перевесило чужую беду. Даже сейчас она воспринимала мир как-то отстранено. У одних все хорошо, у других плохо. Так бывает, и с этим ничего не поделаешь. Потом она вспомнила, как смотрела на спящего Вадима, как любила его. Она покопалась в себе, но никакого отзвука не нашла. Ужасные слова матери грубо разрушили очарование его образа, надолго оставив в душе дочери пустоту и отвращение
− Как у Иры дела? − спросила она, чтобы о чем-нибудь спросить. Все-таки Соколова дала ей почитать редкую книгу, значит, надо испытывать к ней чувство благодарности, умом Настя это понимала. Хотя, если честно, ничего не испытывала.
− Цветет и пахнет. Уж не знаю, как там ее предки постарались, но только ей светят в аттестате все пятаки. Представляешь: Соколова − круглая отличница. Со смеху помрешь.
− Она что − тоже куда-нибудь переходит?
− Не-ет, что ты! Зачем? Ей и здесь хорошо. Раз родители нашли общий язык с директрисой, теперь будут тянуть ее на медаль, вот посмотришь.
− А как у тебя? Троек в аттестате не будет?
− Не должно. Если, конечно, не схвачу на экзаменах. Знаешь, говорят, в наш лицей уже конкурс − ужас! Весь город туда прется. А берут всего пятьдесят человек. Вдруг не поступим, что тогда делать?
− Я поступлю. У меня нет другого выхода.
− А я?
Настя пожала плечами. Что тут скажешь? Хочешь поступить, выбрось все из головы и не отрывайся от учебников.
Но Наташка обиделась.
− Молчишь? Ну, конечно, у тебя же папа завкафедрой. Небось, и блат у него там имеется.
− Наташа, я сама все сдам. При чем тут папа? Хочешь поссориться?
− Ну, хорошо, ты сдашь. А я? Что мне делать, если не наберу нужных баллов?
− Вернешься в школу. Вот Светлана будет рада.
− Ни за что! Ведь все будут знать, что провалилась. Настя, спроси Олега Владимировича, может, правда, он там кого-нибудь знает, может, поможет чем? Хотя бы репетиторами. Попроси отца, умоляю.
− Наташа, ты представляешь, сколько стоят репетиторы?
− Плевать. Мамахен согласно платить сколько угодно, лишь бы приняли.
− Ладно, я поговорю. Но только в лицее у него никого нет, это точно. В министерстве есть. Я почему знаю: они нам предлагали репетиторов из лицея, но я отказалась.
− Вот видишь! Только попроси побыстрее, а то времени мало остается. Сегодня же поговори, хорошо?
− Хорошо. Но ничего не обещаю. Ты же знаешь моего отца: он никогда за меня не просил, сама барахталась. Может не захотеть связываться.
− А ты хорошенько попроси, скажи, что хочешь, чтоб мы были вместе, все-таки вдвоем не так страшно среди чужих. Постарайся уговорить. А откажет, что ж, тогда ничего не поделаешь, придется самой. Но ведь попытка не пытка?
Когда Настя вечером обратилась к отцу с Наташкиной просьбой, тот вначале нахмурился:
− Тебе самой поступить бы. И вообще, это не в моих правилах.
− Правильно! − вмешалась Галчонок. − Пусть ее мамаша идет в лицей и сама просит за свою доченьку. И репетиторов сама находит.
− Но ведь мы подруги, − робко запротестовала Настя. − Разве мы не должны друг другу помогать?
− Это не та помощь. Эта помощь на грани криминала. А мне в моем положении такими делами заниматься не гоже. Хотя, конечно, попросить, чтобы Наташу проконсультировал кто-нибудь оттуда, я могу, правда, не напрямую. Через третье лицо.
− Зачем ты связываешься? − закричала мать. − Делать тебе нечего! А если потом за свою дочь придется просить?
− За меня не придется, — твердо сказала Настя, — можешь не беспокоиться.
— Ладно, Галина, я сам разберусь, что мне следует делать, а чего не следует. Скажи Наташе, что попытаюсь ей помочь, но ничего не гарантирую. Поэтому пусть, в первую очередь, надеется только на себя.
─ Спасибо, папа, — поблагодарила Настя. Она чувствовала недовольство родителей друг другом, но даже не попыталась их помирить, − ей было достаточно отцовского обещания. Черствая корка, покрывавшая ее душу, позволяла не реагировать на такие мелочи, как их ссора.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *