Любимый

I

Яков, или Жак, как мы звали его, пришёл ко мне весёлый, шумно распахнул дверь, со стуком поставил трость, игриво отбросил шляпу, энергично взмахнул пышной, каштановой шевелюрой, улыбнулся, жизнерадостно засмеялся, вздохнул, сел на стул и сказал:

— Поздравь!

— Поздравляю! — с любопытством ответил я.— Что? Выиграл?

— Хуже!

— Дядя умер?

— Хуже!

— Тогда не знаю. Расскажи.

— Женюсь! — выпалил он и расхохотался.— Влюблён и женюсь! Вот тебе!..

Я развёл руками и пристально посмотрел в его лицо. Жак, мой приятель Жак, завсегдатай увеселительных мест, театров и кафе, был трезв, глядел на меня ясными, голубыми глазами и вовсе не обнаруживал стремления закричать петухом. В таких случаях принято говорить: «рад за тебя, дружище», или — «ну, что же, дай бог». Я предпочел первое и сказал:

— Очень радуюсь за тебя.

— Ещё бы ты не радовался,— самоуверенно заявил он, переворачивая стул и усаживаясь на него верхом.— Ты должен — слышишь? — ты обязан с ней познакомиться… Она — чудо: ангел, добрая, милая, хорошенькая,— прелесть, а не женщина! Восторг, а не человек!..

— Хм!..

— Да! Но сознаёшь ли ты, почему я выхожу за… то есть почему я женюсь? Я смертельно её люблю! Я обожаю её… ах, Вася!.. Ну, ты увидишь, увидишь!..

В его захлёбывающихся словах звучало искреннее чувство, а глаза сделались влажными, и от этого в моей душе, душе старого холостяка, что-то заныло. Не то грусть, не то зависть; может быть, также сожаление о Жаке, терявшем с этого дня для меня свою ценность как непоседы и собутыльника. Вздохнув, я побарабанил пальцами и спросил:

— Как же это так скоро? Ведь ещё на прошлой неделе мы ночевали у этой очарова…

— Ах, да молчи! — Жак зажмурился и сжал губы.— Пожалуйста, не вспоминай… Я стараюсь не думать больше о… о… этом… Нет, решено: я люблю и буду порядочным человеком!

— Да?! — сказал я.— Я в восторге от тебя, Жак. Но расскажи же, как, что?.. Всё это так неожиданно.

Жак воодушевился и в пылких, бессвязных словах изложил мне историю своей любви. На прошлой неделе у знакомых он встретился с удивительным и т. д. существом, остолбенел с первого взгляда, стал ухаживать при лунном свете, говорить о сродстве душ, вздыхать, таять, забывать есть — словом, проделывать всё то, что принято в таких случаях. А через пять дней упал на колени, рыдая, целовал её ноги и получил согласие.

«Что же? — размышлял я,— Жак не очень глуп, красив, богат, с добрым сердцем… Дай ему бог».

— Она,— рассказывал Жак,— дочь состоятельного чиновника, кончила гимназию, а теперь мечтает поступить в консерваторию. Ведь это хорошо — в консерваторию? — вспотев и блаженно улыбаясь, спрашивал он меня.— В консерваторию! Ты подумай… Поедет в Петербург, слава, овации, ну… Одним словом!

— Хм!

— Ты увидишь, Вася!.. Ах, слушай, ну, ей-богу же, это удиви… это ангел… Вася, милый!..

— Милый Жак,— грустно сказал я.— Я… растроган… я… будь счастлив… будь…

Нервы Жака не выдержали. Он вскочил со стула, опрокинул курительный столик, бросился мне на шею и выпустил лишь минут через пять, оглушённого и полузадушенного. На щеке моей ещё горели следы его поцелуев, слёз, а жилет и усы запахли бриллиантином. Я отдышался, пришёл в себя и вытер лицо платком.

— Бегу! — Жак стремительно сорвался и затрепетал.— Бегу к ней… опоздаю… Ну…— он схватил мою руку и стал калечить её…— Ну… ты понимаешь… я не могу… я… прощай!

— Слушай,— сказал я,— когда же я увижу…

— Ах, да… Какой я дурак! Дорогой Вася… сегодня, в театр, мы там, то есть я… и она, конечно, с мамой и дядей… Ну, жму тебя… руку… прощай!..

В одно мгновение он схватился за ручку двери, отдавил мне ногу; шляпа как-то сама вспрыгнула ему на голову, и Жак исчез, оставив после себя опрокинутый столик, рассыпанные сигары и забытую трость.

II

Пробило восемь.

Что же ещё взять с собой? Портсигар, бумажник, платок, анисовые лепёшки — всё здесь. Ах, да! Маленький цветок в петлицу. Жак будет этим доволен. Приятно видеть желание друга понравиться моей избраннице. Я выдернул из букета камелию, и она вспыхнула на сюртуке. Итак — еду. Некоторые говорят, что грустно быть холостяком… Д-да… с одной стороны…

Кучер быстро доставил меня к подъезду театра. В ярко освещённом зале я увидел Жака; он сиял в третьем ряду кресел, и его ослепительный жилет ярко оттенял розовое, счастливое лицо своего владельца. Рядом две дамы, но трудно разглядеть издали. Я подошёл ближе и раскланялся.

Да — она хороша, бесспорно. У Жака есть вкус. Маленькая, золотистая блондинка, матовая кожа овального личика и тёмные, грустные, как вечерние цветы, глаза. Нежные губы озарены тихой, приветливой улыбкой.

Она медленно поправила маленькой, гибкой рукой трэн белого, с кружевной отделкой платья, и села удобнее, переводя взгляд с Жака на меня и обратно.

Скверно, что мамаша была тут, рядом с ней, в противном случае я мог бы присесть ближе к фее и незаметно поволноваться. О, эта мамаша с двойным подбородком, крикливая и пёстрая, как попугай! Этот острый материнский взгляд!.. Но дядя показался мне крайне милым человеком. Он молчал, блестел лысиной, бриллиантовыми перстнями и приятно улыбался.

Когда я был представлен, рассмотрен и усажен, то сказал вполголоса, но довольно внятно:

— Жак! Завидую тебе… Счастливчик!..

Она улыбнулась радостно, вспыхнув и дрогнув углами глаз. Он — самодовольно, с оттенком пошлости. Дядя сказал:

— Когда я был в Бухаре…

После этого он приятно улыбнулся и смолк, потому что Жак начал рассказывать нечто необъяснимое. Из его слов я мог лишь понять, что есть погода, театр, что он любит всех людей и завтра купит новую лошадь. Когда он кончил, дядя сказал:

— Я, видите ли, был в Бухаре и…

Но ему помешал оркестр. Грянул залихватский марш, и дядя, приятно улыбнувшись, окаменел в задумчивости. Мамаша крикнула, томно закатывая глаза:

— Ах, я обожаю военную музыку! Это моя слабость!..

— А вы,— спросил я девушку,— вы любите драму?

Фея повернулась ко мне, и было видно, что она не понимает вопроса. Мысли её были не здесь, а в пространстве, где плавают розовые будуары, усы, резные буфеты и любовь. Я повторил вопрос.

— Да… люблю… конечно,— серьёзно сказала она и тихо повторила, смотря на занавес:

— Люблю…

К театру ли относилось последнее слово? Не знаю.

III

Прежде чем случилось несчастье и сознание хлынувшего ужаса потрясло мозг,— что-то больно зазвенело в груди и дрогнуло там острым, разбившимся криком. Это наверху, с галерей, раздался шум, треск скамеек и пронзительный остервенелый вопль:

— Гори-и-им!!

Что-то быстро и звонко переломилось в душе,— граница между сознанием и паникой. Казалось, рухнули стены и знойный вихрь всколыхнул воздух.

Бешеное стадо с рёвом заколебалось вокруг, топча и опрокидывая всё на пути. Оно бессмысленно лезло во все стороны, цепляясь с плачем и проклятиями за рампу, мебель, стены, волосы женщин, царапаясь и кусаясь, прыгая сверху с грохотом и воплями. И так же ярко, ровно горело электричество, заливая уютным светом мятущуюся толпу фраков, мундиров, причёсок, голых плеч и белых, безумных лиц. Хохот помешанных летел в уши, слезливый и бессильный. Всё трещало и стонало, как роща в напоре ветра.

Фея бросилась к Жаку и, теряя сознание, вцепилась пальцами в складки его жилета. Жак грузно подвигался вперёд, задыхаясь от тяжести. Лицо его мертвело; одной рукой он отбрасывал прочь девушку, другую протягивал вперёд и каждый палец этой руки кричал о помощи.

У меня закружилась голова. Я закрыл глаза и через мгновение открыл их, оглушённый, удерживая изо всех сил своё тело, готовое помчаться с воем по головам других. Пальцы мои впились в бархатную отделку барьера и разодрали её. Девушка лежала в двух шагах от меня, скованная обмороком, руки стиснуты в кулачки, грудь замерла. Кто это — дядя? Нет, это сумасшедший. Он стоит, топает ногами и сердится, а скулы его дрожат, прыгает нижняя челюсть, и одной рукой он трёт себя по спине…

— Где Жак?

В хаосе звуков далёким воспоминанием мелькнули длинные руки Жака, с бешенством отбросившие прочь маленькое, кружевное тело. Тело стукнулось, а лицо окаменело в испуге. Потом закрылись глаза, сознание оставило её.

Забыв о маме и дяде, я схватил фею на руки и кинулся вперёд. В тылу плотно сбившихся, обезумевших затылков, в самом водовороте животной драки я столкнулся с Жаком и взглянул на него. Это было не лицо… Отвратительный, трясущийся комок мяса, и слюни, текущие из раскисшего рта… о! Я плюнул в этот комок и с бешенством страха ударил Жака ногой в живот. Взгляд его скользнул, не узнавая, по мне. Он прыгал, как курица, на месте, стараясь вылезть на плечи других, но каждый раз обрывался и всхлипывал.

Всё — паника и давка — кончилось после нескольких упорных, звонких, умышленно-ленивых окриков сверху:

— Господа, стыдно! Пожара нет!..

1907

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *