Вам возвращаю Ваш портрет. Часть II. Глава третья

Небо над Разливом заволокло угрюмыми, наполненными до самых краев проливными тучами. Все настойчивее давал знать о себе предгрозовой свежий ветер, с запахом грядущего дождя, с привкусом поднятой пыли и чащобной прелости. Забеспокоился потревоженный лес, заволновался таинственными скрипучими звуками, словно приготавливаясь со всей своей живностью к принятию щедрой небесной влаги. Чапаевские гости, герои труда, отпоенные холодной водицей и расслабленные сеансом спасительных пиявок, всегда про запас хранящихся у Кашкета в стеклянной банке на голодном пайке, понурив головы, сидели за центральным пеньком.

— Однако дождичек урожайный на нас надвигается,— суетливо прокомментировал предстоящий разгул стихии Чапаев.— Комиссар наш не устает перед грозой повторять, что пару дождичков в маю и агрономы, если можно так выразиться, по барабану. Чаем, как всегда, хотел попотчевать Вас, но, видно, не судьба, и дождичек и настроение, по правде говоря, не очень теперь компанейское. Не все у нас в дивизии на большевистский лад получается, был бы жив Владимир Ильич, многое, наверняка в жизни личного состава сложилось бы совсем по-другому. Но нельзя сомневаться, товарищи, что рабоче-крестьянская власть рано или поздно одержит свой верх. Пролетарская революция еще не закончилась, мы еще скажем свое последнее слово. Жалко, что Петька умчался с тачанкой, а то с ветерком доставил бы вас в расположение. Но вы по тропинке, прямиком через лес, по скорой дорожке и сами не заметите, как дома окажетесь.

Гости, неумело скрывающие душевное разочарование, по результатам почетного визита, без лишних слов и неуместного энтузиазма уныло поднялись из-за стола. Поочередно обнялись, душевно поручкались с легендарным комдивом, по традиции обменялись интернациональным победительным жестом и потопали восвояси по извилистой лесной дорожке.

Ни раскаты зловещего грома, ни первые крупные капли дождя не моги разогнать безнадегу, что волчьей хваткой вцепилась им в горло и не давала надежды на продых, хоть на малый глоток торжества коммунизма. Не знали, не понимали, конечно, они, что коммунизмом как раз и был их иступленный нечеловеческий труд. Этот дурман оголтелого созидания, как образ, как способ ведения жизни, без должной награды за результаты труда, может и был, и являлся олимпийской вершиной их советского жития-бытия. И это тоже извечная драма, никогда не решенный вопрос — что желанней для гордого человека, что способно приносить неизбывное наслаждение — давать или брать. Давать не беря, или брать не давая. Казалось бы, проще всего единовременно давая и брать, но тогда не получиться испытать величайший восторг, полное к жизни презрение.

Долго сидел за омытым грозою пеньком насквозь промокший Василий Иванович. Он даже не обратил внимания, как из небесного корыта окатило Разлив россыпью трескучего града, как остервенело хлестали его по щекам тугие ветви холодных дождевых струй. И все сидел, прямо смотрел перед собой ничего не видящим внутренним взором, содрогаемый мелкой дрожью после внезапного ненастья и невыразимой внутренней стужи. Бесполезной оказалось серая каракулевая бурка, которую предусмотрительно притарабанил денщик еще при начале потопа и теперь оплывшим мокрым квачом распласталась на залитой дождевою водою скамейке. Едва ли и Анкины теплые груди способны были в эту годину глубокой печали отогнать от сердца лютую сердечную стынь.

— Командир,— в который раз уже из сухого шалаша голосом заботливой няньки тоскливо отозвался Кашкет,— ведь наверняка заболеете, неровен час чахотку прихватите, было бы из-за чего над собой измываться. На кой черт сдались Вам все эти электростанции и ленинский план осчастливить ими неблагодарное человечество. Давайте лучше на балалайке для Вас что-нибудь душевное сбацаю.

Когда озноб перешел в состояние зубодробильной трясучки, Василий Иванович тяжело стащил с себя доверху залитые дождем сапоги, поочередно вытрусил из них вездесущую воду и, не оборачиваясь, побросал в сторону шалаша, предвидя наперед, что стерегущий Кашкет тотчас подхватит и начнет приводить их в порядок. Такая же участь постигла и габардиновые галифе, из которых еще в начале дождя был эвакуирован мобильный телефон.

Неожиданно, Чапай выскочил одним прыжком на центральный пенек, в мокрых семейных трусах и прилипшей к груди гимнастерке, резко выхватил из чехла кавалерийскую шашку, сделал пару отчаянных с просвистом махов и стремительно загородил в ножны клинок. Буйную его, открытую разным ветрам шишковатую голову, в который раз за последнее время пронзила гнетущая мысль о неизбежных гримасах человеческого бытия, о бесконечных несправедливостях преследующих каждого из живущих на земле, о невозможности принципиально изменить что либо в окружающем мире. Все вместе лишало положительного смысла и его собственную жизнь, и суровую до безобразия революционную борьбу. Однако в закаленном бесконечными боями командирском сердце, оставались непоколебимая ответственность, долг перед близкими, перед однополчанами, перед памятью погибших товарищей, наконец. И Чапаев, будто после отобравшей все силы безжалостной сечи, трудно держась на босых с синеватыми прожилками ногах, направился к командирскому шалашу.

В незамысловатом лесном жилище примирительно пахло нежностью сена, благоуханием сушеного разнотравья, пестрыми пучками развешанного Кашкетом под камышевой кровлей. Не только на случай нечаянных хворей, но и просто, для заварочных ароматов. Молча разделся легендарный комдив донага, укутался в запасную, Анкой пошитую теплую бурку и так же, ни слова не обронив, погрузился в сладкое, врачующее тревожную душу забытье. В ушах послышался далекий перезвон колокольчиков хрусталя, верный спутник несущейся в неизвестность дороги. Замелькали верстовые столбы, полустанки и вот прямо перед собой он увидел добродушное лицо убиенного Николая Романова, который мягко трепал его за плечо и ласково говорил: «Василий, вставай, пора на работу».

Чапаев со всей ясностью осознавал, что подобная встреча могла состояться где угодно, но только не на Земле. Стало быть Господь, не предупредив, принял решение отозвать его навеки к себе. «Все-таки поступил он не совсем по-приятельски,— подумал Чапай,— мог бы, конечно, заранее подсказать, чтобы и по службе и в семье сделать последние распоряжения». Но не было страха, не было ни капли печали, естественной в таком случае жалости об оставленных людях. Почему-то не возникло соответствующее обстоятельствам любопытство, не появилось желание прикинуть в уме, разобраться, что же ожидает теперь впереди, какими сюрпризами встретит Создатель. То, что жизнь пока не закончилась, вселяло некоторый оптимизм, но зачем, почему она не закончилась, абсолютно не интересовало комдива.

«На работу, так на работу»,— покорно согласился Василий Иванович и так же, как все находящиеся в просторной военной казарме, стал обряжаться в зеленую новую робу, услужливо поданную Николаем Вторым в протянутой руке. И покрой комбинезона, и размер мягких тапочек, все на удивление ладно совпадало со статью комдива, и даже маленькая гребеночка для зачески усов обнаружилась в потаенном нагрудном кармане. Более того, драгоценный мобильный телефон, подарок товарища Фрунзе, тоже благополучно оказался при нем. Внутренний голос настойчиво шептал на ушко Чапаю, что с телефоном ни в коем случае не стоит на людях светиться, хотя бы до той поры, пока не опробует связь с заветным девятизначным абонентом.

Где-то вдали, сквозь долготу расстояний и толщу переборок, по-корабельному ударила вахтенная рында и одетые в зеленые комбинезоны мужчины, молча толпясь у выходных дверей, стали скоренько выталкиваться на дежурное построение. Вместе со всеми, влекомый потоком людей, комдив пробирался по сложным переходам и лабиринтам со ступенчатыми маршами и скользящими спусками, пока наконец не оказался на геометрическом плацу верхней палубы огромного космического скорохода, очертания носовой и кормовой части которого едва улавливались в синеве фосфорирующего неба. Два носовых мощных прожектора прорезали для лайнера космический путь, небольшой третий фонарь на самом кончике верхней мачты сварочным светом сигналил морзянку для идущих на встречных курсах кораблей.

Экипаж скорохода по-военному быстро справился с построением, и даже Василий Иванович с бывшим царем нашли себе место в расчетном строю. «Сейчас, наверное, заставят присягу принять,— подумал Чапай,— интересно, как у них здесь относятся к новобранцам, дедовщиной не травят? Клятв никаких даже под смертельной угрозой не собираюсь давать, пока сам не пойму, чем они на корабле занимаются».

И вот откуда-то с верхней рубки послышалась усиленная репродуктором команда: «Романов, доставьте новичка к капитану, всему личному составу приказываю организованно разойтись по служебным постам. В добрый путь, дорогие товарищи».

— Не дрейфь, Василий,— участливо ободрил комдива, торопливо идущий впереди Николай Александрович.— Вспомни, на сопках Манчжурии и пострашнее бывало. Капитаном на нашем космическом лайнере несет почетную вахту прославленный адмирал Нельсон, прекрасный флотоводец и герой бесчисленных морских баталий. Человек он, как я уже убедился, безупречно справедливый, настоящей матросской закалки, ты обязательно найдешь с ним общий язык. Наверняка, он вполне осведомлен о твоих боевых заслугах и, быть может, как знаменитого командира, сразу назначит баранов пасти.

— Скажешь тоже, каких еще нахер баранов,— вылупив глаза, заерепенился уязвленный по самолюбию комдив,— я терпеть издевательств даже от адмирала не стану, не для того полным Георгиевским кавалером закончил империалистическую войну и в гражданскую капелевцам скучать не давал. И что это за корабль непутевый у вас? На нем, выходит и поля есть и реки, раз баранов разводите, может даже и жабы зеленые есть? То-то комбинезоны у всей команды мне сразу показались подозрительно знакомого цвета.

— Нет на нашем корабле, Василий, ни рек, ни озер, и жаб тобой презираемых тоже здесь нет. Неужели ты еще не прозрел, это же командирский диспетчерский лайнер. За нами закреплена пара десятков звездных галактик, вот мы и дрейфуем, помаленьку присматриваем, если честно сказать, обслуживаем их. Я до визита в благословенный Разлив, проживал на одной из планет созвездия Спелых Бамбуков. Теперь повышение вышло, переселили сюда, мою гальюны на двенадцатой палубе, где располагаются астрономы и скрипичных дел мастера из словного итальянского местечка Кремона. Честно признаюсь, служба на спелых бамбуках была мрачноватой. В нашем краснознаменном колхозе «Тихие Заводи» занимались зачисткой грехов у вновь прибывшей публики. Постоянное кипячение вонючей смолы, раскалка жаровень, все это входило в мои непосредственные обязанности. Но более всего досаждали крики и вопли обрабатываемых грешников. Такого насмотрелся против собственной воли, такого наслушался, что случись заново оказаться на родимой Земле, ни секунды не медля, заточил бы себя в жесточайшую схиму.

— А подолгу хоть жарить или в смоле кипятить приходилось? — с нескрываемым интересом полюбопытствовал Чапай,— Я не думаю, что подобная процедура могла занимать много времени, сколько адских мучений может выдержать тленная плоть?

— Да уж не менее четырех-пяти дней, пока до нужной кондиции не доводили. Хороший студень на кухне поварам часами томить приходится, а здесь грехи человеческие выжигать надо, крепкая работенка для кочегара, уйму дровишек спалить полагается.

— Я все понял,— радостно воспрянул духом комдив,— жарят не просто, чтобы издохли, но обязательно в прах обратились, как сушеные кизяки, которые у кашеваров под эскадронными казанами палятся. По правде говоря, для белогвардейских капелевцев это вполне подходящая обработка, никаких дров не надо жалеть.

— Почему же обязательно, чтобы издохли или в прах обратились,— искренне выразил недоумение благородный Николай Александрович.— Мы ведь на страже жизни стоим, ничего созданного Творцом не истребляем. Кому же придет в голову преступная мысль, посягать на истребление бессмертных человеческих душ. Спустя положенный срок вилами перекладываем грешников из раскаленных жаровен в котлы с кипящей смолой и терпеливо варить начинаем. Опять же не меньше пяти-шести дней добросовестного кипячения.

— И все же, что же потом, до каких пор эта канитель продолжается. Чем заканчивается кипячение в бурлящей смоле, какие следом предлагаются радости, что еще может оказаться страшнее пройденных испытаний.

— А ничем не заканчиваются,— ответил царь,— снова жарить приходится, и так до тех пор, пока очищающийся грешник не скукожиться, не усохнет до размеров обыкновенного таракана. Ты думаешь, почему они такие коричневые, как запеченные груши. А вот когда рыжих зверюг наберется достаточная гвардия, запаковываем их в фанерные ящики и благополучно спроваживаем на Землю, совести да ума набираться. Я полагаю, любой таракан, был в свое время таким же, как и мы, человеком, но не оправдал высоких надежд и получил в Тихих Заводях заслуженное оформление. Конечно жестокое наказание, но ведь силком никто за уши в жаровню не тащит, каждому предоставляется возможность строить светлую, с наградой ко спасению жизнь.

— Так выходит, что наша рыжая сволочь Чумайс снова возвернется в дивизию и будет паскудить на Анкиной кухне. Я бы все-таки предпочел распрощаться с ним окончательно, без напоминаний о прошлом. Не вижу смысла продолжать эту гадость воспитывать, проще новенького мальчонку молодым супругам склепать.

— Ты же знаешь, Василий, надежда умирает последней. Милость Создателя не знает границ. Он терпелив и заботлив, неустанно надеется, что какое-нибудь полезное дело совершит на Земле даже презираемый тобой таракан и поднимется на очередную ступень совершенства. Может, сделается городским воробьем или все той же озерной жабой, путь наверх никому не заказан.

— Не очень то я понимаю ваши порядки,— пряча насмешку, отреагировал по военному быстро соображавший Чапай,— однако скажи, где могут предложить мне баранов пасти, я что-то не вижу здесь подходящего места.

— Во-первых, не предложат, Василий, а просто пошлют. Конечно не так, как у тебя это в прошлой жизни легко получалось. И заметь, такая удача может случиться только при очень фартовом раскладе. А насчет рек и полей не стоит печалиться, здесь такие планеты, такие красавицы среди них попадаются, что ваши альпийские луга скучнейшей тундрой покажутся. У всех передвижников вместе взятых не достанет холстов и фантазий запечатлеть щедроты Творца.

Поднявшись по крутым маршевым сходням к дверям капитанской рубки, Николай Александрович украдкой трижды сплюнул через левое плечо, торопливо наложил на себя крестное знамение и негромко постучал костяшками аристократической ручки. Дверь медленно, без скрипа отворилась, и едва переступив порог, Василий Иванович вместе со своим проводником очутился на рулевом капитанском мостике.

Прямо по центру командирской рубки, на небольшом возвышении, за сверкающим медью в розе ветров компасом, сидел знаменитый адмирал Нельсон. Сидел в золоченом наподобие царского седалища кресле, с подзорной трубой на коленях и начатой бутылкой пепси-колы в старческой руке. Неподалеку от капитанского кресла вахту нес рулевой за внушительных размеров лакированным штурвалом, как полагается, с одной деревянной ногой и черешневой курительной трубкой в щербатых зубах. Удивительно, что на капитанском мостике такой огромной космической субмарины не было никаких сложных навигационных приборов, полностью отсутствовала вспомогательная электронная техника, только морской компас и рогатый штурвал старинного образца из красного дерева. Панорамный обзор с верхней рубки открывался фантастический. Корабль дрейфовал в межзвездной тиши с поразительной поступательной скоростью. Все космическое население мироздания, пылающие светила, планеты, астероиды, болиды проплывали мимо окон капитанской рубки, вращаясь и оставляя за собой траверсный след.

— Обратите внимание,— сказал надтреснутым голосом, не оборачиваясь к вошедшим, адмирал Нельсон,— сейчас по правому борту мы проходим мимо любопытной планеты, на которой прячется бедолага Адам. Уважаемый дружище Джон Сильверс,— дал указание адмирал рулевому,— просигнализируйте стапельным прожектором нашему праотцу сообщение, что хватит ему валять дурака, первородные грехи его давно уже прощены. При желании он давно уже может подобрать на свой вкус название для этой планеты и теперь уже не из ребра, а из чего-нибудь более существенного вылепить по сердцу спутницу жизни, и клепать всем на радость здоровых детишек. На обратном курсе обязательно будем делать у этой твердыни швартовку, поговорим с праотцом по душам и отведаем знаменитых антоновских яблочек. В довершение Нельсон приставил к глазу окуляр подзорной трубы, на которой золотыми латинскими буквами было начертано имя «Galileo» и внимательно рассмотрел плывущую мимо, обжитую Адамом планету.

— Что же вы незваными гостями стоите у порога, господа, проходите смелее, будем знакомиться,— сказал, поднимаясь из кресла, пожилой адмирал.

По-стариковски прямо торча в пояснице и волоча одетые в шерстяные валенки ноги, он подошел к дорогому резному буфету. Отворил бронзой инкрустированную с хрустальным оконцем барную дверку и достал начатую склянку ямайского рома. Также неспешно поставил на серебряный поднос три золоченые чарки и наполнил их благородной рукой.

— Выпьем, друзья, за наше знакомство,— предложил адмирал и первым пригубил крепкий флибустьерский напиток. Пейте без смущения, господа. Воистину, глоток чистого ямайского рома не принесет вам вреда. Многие годы эта бутылка пролежала на дне Средиземного моря, в глубокой безмолвной тиши. Злые духи в ней давно уже упокоились, только нежность виноградной лозы и запах южных ветров, да еще тепло заботливых рук виноделов несказанным букетом окрасят вам настроение.

Василий Иванович хотел было для форса чуть-чуть повыпендриваться и заявить, что на дух не переносит спиртного, но, увидев как лихо расправился со своей чаркой царь Николай, тоже опрокинул рюмашку. Ром и в самом деле оказался хорош, достаточно крепок, с волнующим ароматом пиратских сокровищ. Этот ни с чем не сравнимый аромат удивительным образом вызвал из залежей прошлого напоминание о боях в Августовских лесах неприятельской Пруссии. Дело было в Первую Мировую войну, когда он с десятком промышлявших казаков отбил генеральский обоз и в нем обнаружилась дюжина бутылок старинной купорки. Казаки тогда по достоинству оценили трофейный напиток, похоже, то был настоящий ямайский ром.

— С Вами, Николай Александрович, мы порядком знакомы,— заметил с доброй улыбкой царю адмирал,— боцман постоянно отмечает Ваше безупречное прилежание на вверенной службе. Прекрасно, что Вы наконец-то обрели достойное для себя применение. И про Вас, дорогой Василий Иванович, я премного наслышан, давненько уже на наш космический скороход не направлялись толковые боевые командиры. Не часто во все времена появлялись на свет заслуживающие внимания полководцы. Мне уже дважды звонили про Вас, ходатайствовали, рекомендовали учесть ратные подвиги и определить на видное место. Нам в женскую баню истопник из ответственных людей до зарезу нужен, вот руководство предлагает Вашу кандидатуру. Вы человек военный, организованный, кому как не Вам следить за порядком в женской купальне. Очень рассчитываю на Ваш стратегический опыт и способность управлять капризным коллективом.

Василий Иванович по-шустренькому прикинул для себя, что нечего Бога напрасно гневить, удача и на сей раз улыбнулась ему, поэтому без долгих раздумий с благодарностью принял заманчивое предложение. Выразил уверенность, что не подведет, использует весь свой боевой опыт и справиться с любым, самым рискованным заданием.

— Вот и славненько,— заключил, потирая руки, удовлетворенный адмирал.— Осваивайтесь на новеньком месте, присматривайтесь, у руководства по поводу Вас далеко идущие планы. Мне уже на покой по-стариковскому хочется, очень требуется на капитанский мостик выдающийся полководец. Может быть, через десяток веков займете это почетное кресло, примите из моих рук и подзорную трубу, принадлежавшую некогда самому Галилею. А пока не смею задерживать вас, господа. Сопроводите, Николай Александрович, героического комдива к нашему корабельному фельдшеру, пускай проведет профилактические мероприятия.

На том адмирал развернулся и плюхнулся в свое капитанское кресло, давая знать посетителям, что аудиенция завершена. А приставленная к единственному глазу Нельсона смотровая труба, как бы положила незримый барьер.

— Я что-то не совсем понимаю,— признался по выходу из рулевой рубки Василий Иванович, на кой черт мне понадобился ваш корабельный фельдшер? Со здоровьем у меня все в порядке, после последнего ранения прошло уже не менее года, рога могу быку своротить. Давай не пойдем в лазарет, лучше рванем прямиком на рабочее место. Мне, если честно признаться, ни разу еще не приходилось бывать в женской бане. Не скажу, что самое для меня подходящее место, но все же лучше, чем чистить гальюны из под всякой обожравшейся задницы. Почему бы и Вам не похлопотать о более серьезной работе, негоже хоть и бывшему императору в чужом дерьме ковыряться, не царское это дело.

И вот, кто бы, что не выдумывал, но место все же красит, облагораживает человека. Превосходство новоиспеченного баньщика над чистильщиком общественного гальюна враз обнаружилось по осанке, по учительному тону Чапая. Тем не менее, Николай не теряя достоинства объявил:

— Здесь, Василий, все как в армии и приказы командования не обсуждаются. К фельдшеру явиться придется обязательно, в противном случае, можно и на губу залететь. Ты уж поверь, это окажется гораздо неприятней моей непыльной работы, даже не хочу огорчать тебя мыслями о такой перспективе. Однако меня другое тревожит, сердцем чую, кастрировать тебя могут в больничной каюте. Служба такая выпала, техника безопасности требует. Чикнут с наркозом, конечно, специалисты по этой части у нас будь здоров. Но голос командирский немного просядет, а мне он душу греет больше всего, до слез напоминает смотровые парады в Царицыне.

— То есть как это кастрировать,— вполоборота начал заводиться Чапай,— я им что кролик ушастый подопытный. На кой хер мне их баня сдалась и вся эта бабская тряхомудия. Скорей жаровни в аду соглашусь дни и ночи палить, чем в евнухи по доброй воле податься. Ни в какой лазарет не пойду, поворачиваем к одноглазому недотепе, пускай отменяет приказ. Это ему мужское хозяйство уже ни к чему, а я не собираюсь на дембель идти, далеко не до конца еще отстрелялся.

Василий Иванович натурально включил заднюю и потащил Романова за руку в обратный ход. Император с неожиданной твердостью застопорил движение и со всей убедительностью заявил.

— Ты напрасно ерепенишься, дружище, на корабле своих решений командование никогда не меняет, да и яйца тебе здесь совсем ни к чему. На космическом лайнере много чего делать умеют, но размножаться не просто запрещено, здесь любой член экипажа навсегда лишен способности выполнять подобное предназначение. Это удел землян, воистину их неизбывное превосходство, может потому и вызывают зависть богов, не скупящихся на изобретение для людей испытаний. Заниматься бесплодной кроличьей любовью в качестве приятного развлечения, в наших условиях, ты запомни, не придет тебе в голову. Так что не стоит жалеть по-пустому за яйцами, тебе же самому спокойнее будет.

У Чапая на сердце сделалось нестерпимо тоскливо. Выворачивая душу, помянулись Анкины статуарные телесные прелести, роскошные ее объятия и минуты мужского торжества, особенно остро ощущаемого после бурных любовных экстазов. Это сладостное состояние сопоставимо разве что с легкостью гарцевания на взмыленном скакуне впереди боевых порядков лихих эскадронов. И теперь в одночасье ему предстояло навсегда лишиться возможности ощущать это первородное мужское лидерство. Забавно, нет слов, потереться среди баб в теплой купальне, но какой в этом смысл, если фельдшер положит кранты его боевым резервам. Это все равно, что наган без патронов. Оставалась, быть может, последняя надежда, последний на удачу шанс. Следовало каким-нибудь хитроумным способом избавиться от докучливого Николая Романова и позвонить кому следует. Все-таки есть обязательства приятельской дружбы, Создатель не должен оказаться прохвостом, Ему то проще всего отменить экзекуцию.

— Знаешь, Николашенька,— принялся хитрить Василий Иванович,— мне бы по нужде куда-нибудь сбегать. Я вчера огурцов с молоком не по делу нажрался, не на шутку, гляжу, подпирает, помоги уединиться где-нибудь в положенном месте. Люблю посидеть в тишине, заодно и поразмышлять о своей предстоящей доле.

— Нет ничего проще,— с готовностью предоставить руку помощи, радостно доложил Николай.— Давай махнем на двенадцатую палубу, где мое рабочее место и там преспокойненько справимся со своими проблемами. Мне, кстати, и самому наведаться туда не мешало бы, приглянуть хозяйским глазком все ли в порядке на службе. Я, знаете ли, привык держать доверенный пост под личным контролем.

С юношеской легкостью проскакав по крутым переходам и трапам, приятели оказались на двенадцатой палубе космического скорохода. Перед изумленным взором Чапая, во всю длину субмарины раскинулась раздольная улица по обеим сторонам которой располагались уютные мастерские ремесленного люда. На каждом фронтоне отдельной мастерской красовалась рекламная вывеска с изображением какого-нибудь музыкального инструмента. Здесь можно было увидеть всевозможные цитры, гитары, гармоники, но более всего впечатляло обилие представителей семейства смычковых инструментов, от самых маленьких детских скрипочек, до необъятных лакированных контрабасов. На вывеске, всегда большими буквами сообщалось имя мастера, сосредоточенно работающего за светлым широким окном. Здесь продолжали творить великий итальянские корифеи, такие как Сториони или Бергонци. Они мирно соседствовали с полузабытыми тульскими и вологодскими умельцами музыкального цеха. Отовсюду доносились мелодические переборы настраиваемых инструментов, как перед выступлением большого симфонического оркестра и явственно пахло отделочными политурами и свежей древесной стружкой. Некоторые мастера по-дружески приветствовали бывшего императора, торопливо влекущего за собой несколько растерявшегося Василия Ивановича. Иногда Николай останавливался и сам подходил к отворенному окну, участливо интересовался настроением, успехами в творчестве и желал всего самого лучшего. Одному гитарному мастеру, по фамилии Соколовский, передал запечатанное в почтовом конверте письмо.

Между прочим, ремесленная улица называлась Шоссе Энтузиастов, об этом уведомляли небольшие адресные таблички, симметрично прикрепленные на углах оббитых сосновой шалевкой стен. Приятно для глаза было видеть патрульные группы матросов, несколько раз уже повстречавшихся им на пути. Одетые в широкие клеша и черные бушлаты с красной повязкой на левой руке, эти стражи порядка удачно вписывались в общий космический пейзаж. У Василия Ивановича даже сердце от тоски защемило, до того захотелось вернуться обратно в дивизию, которая в сравнении с безупречной стерильностью Шоссе Энтузиастов вспоминалась как нескончаемое гуляй-поле.

Так пройдя примерно километра полтора под несмолкающие обрывки настроечных мелодий и дружеские приветствия приятелей Николая Романова, они оказались возле, до боли знакомого, дощатого сооружения. От традиционного летнего сортира эта деревянная конструкция отличалась значительно большими размерами, внутри нее приветливо располагалась череда круглых, видавших всякие виды отверстий. Невозможно было даже предположить, что на такой уникальной субмарине могут оказаться самые захолустные подсобные удобства, практически времен динозавров.

— Вот и добрались, Василий, располагайся на выбор, любое отверстие тебе уступлю,— с жестом щедрого сеятеля предложил комдиву радостный царь,— и я с тобой за компанию малость присяду, вместе оно всегда веселей.

— Честно говоря, я надеялся, что у вас здесь, как в штабе у Фрунзе, кабины отдельные, рукомойники, сушки, масса удобств для ухода за телом. У нас даже деревенские мужики постепенно начинают переходить на фаянсовые ватерклозеты. Все-таки не очень понятны многие ваши причуды, по-моему, вы ерундой занимаетесь.

— Это ты зря, дорогой друг Василий,— отклонил возражение император,— вы в дивизии привыкли обращаться с природой по-хамски, все только жуете, глотаете, ничего приличного не возвращая взамен. Ты должен помнить, что у нас автономное плавание, замкнутый цикл, следовательно, на учете любая капля полезных отходов. Все это добро я аккуратненько собираю внизу, внимательно раскладываю по разным сортам и отношу на четвертую женскую палубу. Там сырье подвергается специальной обработке и поступает на камбуз для приготовления пищи. Сегодня на обед обещали пельмени подать, ты даже не представляешь, из чего они слеплены. Но пальчики оближешь, бьюсь об заклад, станешь даже добавку просить.

Деваться было некуда, Василий Иванович расстегнул фирменный комбинезон, откинул задний клапан и как только присел на корточки, драгоценный мобильный телефон предательски юркнул в сортирное очко и шлепнулся внизу обо что-то подозрительно мягкое. В жизни комдива были не только героические победы, не раз приходилось отступать в боях, терпеть поражения, но никогда, даже во времена самых сокрушительных неудач, душа его не испытывала такую горечь и муку, как в эту роковую минуту, сидя на очке в сортире грандиозного космического скорохода. Дальнейшее пребывание в позе нераспустившегося лотоса потеряло всякий практический смысл, но Чапаев все сидел с поникшей головой, обдумывая горькую свою не испитую чашу. Николай Александрович несколько раз уже выходил на улицу, снова заглядывал в нужник, и никак не мог взять в толк, что его приятель высиживает, медлит чего.

В анналах военной науки Василий Иванович отмечен недюжинными способностями находить выходы из самых тупиковых ситуаций. Вот и теперь, спустя пару часов упрямого сидения на корточках, в его мозгах созрела смелая спасительная комбинация. Комдив со счастливой физиономией вихрем выскочил на улицу, заключил в объятья опешившего царя и сделал неожиданное предложение.

— Больно служба понравилась мне твоя, Николаша. Не мог бы ты договориться на сегодняшний день с адмиралом, чтобы я подсобил здесь тебе. А уж завтра, как договаривались, отправлюсь сам в лазарет, не стану перечить, пускай чикают.

— На денек, оно можно попробовать,— согласился царь Николай,— но только работать под моим руководством, боюсь пересортицу сделаешь. Учиться никому никогда не заказано, тем более, что целая жизнь впереди. Не исключено, что когда-нибудь выйдешь на повышение и тебе доверят мое почетное место, вот и пригодятся полезные навыки.

Николай Александрович поразмыслив самую малость, подошел к ближайшему дежурному телефону, которые в изобилии были развешаны на стенах домов вдоль всей перспективы улицы. Он достал из внутреннего кармана спецовки голубенькую записную книжечку, открыл ее на искомой странице и словно на мясорубке вертанул боковую телефонную ручку. Коммутатор ответил незамедлительно, и Романов попросил соединить его с нужным абонентом.

Разговор поначалу складывался непросто, по всей видимости, порядки на субмарине соблюдались действительно строго. Но все-таки по результатам беседы лицо Николая осенила улыбка удовлетворения и он радостно сообщил Чапаю, что с большим сопротивлением получил разрешение поработать сегодня вдвоем над сортировкой полуфабрикатов из под двенадцатой палубы. Василий Иванович настоял не терять понапрасну времени и немедленно приступить к исполнению служебных обязанностей.

Рабочее место Николая Романова по техническим причинам располагалось на палубу ниже и они в приподнятом настроении, буквально взявшись за руки, помчались туда без оглядки. Судя по оформлению служебного поста, императора следовало отнести к категории людей исключительно обстоятельных. Повсюду на стенах висели графики с производственными показателями. Некоторые графики походили на зубастые пасти акул, некоторые напоминали «девятый вал» Айвазовского. Сырья в помещении накопилось довольно достаточно, пересчитав по порядку наваленные кучи, комдив без труда взял на заметку самую для него драгоценную и тотчас же схватился за лопату.

— Не стоит горячку пороть, Василий, урезонил азартного сортировщика Николай,— давай сначала чайку хлебанем, а потом, помолясь, возьмемся и за работу. Видишь, у меня в уголочке маленький столик стоит, присаживайся, сейчас подключу кипятильник.

Император с врожденной изысканностью сервировал чайный прибор, заварил липовый цвет, тонко пробивающийся сквозь общий производственный запах и лично поворочал серебряной ложечкой в расписной фарфоровой чашке комдива. Как обыкновенно случается за русским чаепитием, приятели расслабились и незаметно погрузились в душеспасительную беседу.

— Ты для чего это, Коля, от престола отрекся? — задал императору давно уже мучавший его вопрос полный Георгиевский кавалер.— Это же надо, по собственной воле подобную дурость сморозить. Наверное, вот здесь, на служебном посту, не раз и не два вспоминал про былую роскошь царских дворцов. Вот уж, воистину «из князей в грязи» по самые уши угодил. Я тебе доложу, на такое стремительное преображение не у каждого Гоголя хватит фантазии.

— А что же по-твоему оставалось мне делать, как следовало поступать после позорно проигранной Мировой и Японской войны. Россия таких поражений никому не прощает. Это только ваши комиссары считают, что революцию совершили большевики, тогда как она сделалась неизбежной расплатой за поражение власти в войне. Сказать по правде, Василий, вот здесь на сортировке сырья мне живется гораздо покойней, нежели на престоле Российской Империи. Детишек жалко до слез, но о себе я ничуть не тужу. Мне адмирал обещал встречу устроить с убиенным Алешей. Цесаревич, оказывается, на секретной субмарине вахту несет, которая базируется на созвездии Альфа Центавра. Может через несколько парсеков и свидимся, я по случаю разжился кулечком конфеток «Мишка на севере», сыночек любил их до самозабвения.

После двух часов не очень обременительного труда, именно в тот момент, когда Николай Александрович поволок на четвертую женскую палубу первые ведра тщательно отсортированного полуфабриката, у Чапая в кармане форменного комбинезона призывно заиграл «Интернационал». Василий Иванович не был человеком сентиментальным, но в эту минуту натурально подкатил ком к горлу. Все-таки настоящая дружба подтверждается поступками, и на сей раз Создатель показал себя, с самой что ни есть положительной стороны.

Комдив, словно шашку из ножен, выхватил из кармана комбинезона мобильный телефон и, едва не переходя на истерический крик, отозвался: «Слушаю Вас, Отче наш. Вы даже не представляете, как я соскучился за Вашим отеческим голосом, как ожидаю дружеского звонка. Вот так живешь и не всегда понимаешь, кто на свете тебе всех дороже, за кого ты готов без оглядки собственную голову сложить».

— Обыкновенное дело, Василий,— как ни в чем не бывало ответил Создатель,— вы всегда начинаете вспоминать про Меня, когда жареный гусь хорошенько прицелит и клюнет. Ты бы похвалился по дружбе, как устроился на новом месте. Много неожиданного, наверное, открыл для себя. Сам теперь убедился, ничего здесь особенного, нормальная жизнь, только порядка, пожалуй, побольше, чем в твоей непутевой дивизии. Честно скажи, немного серчаешь, что самовольно переселил тебя в наши пределы? Но ведь жизнь тогда и прекрасна, когда балует нас всякими неожиданностями.

— Не стану сочинять, будто обрадовался нечаянному перемещению,— признался Чапай,— однако ничего не поделаешь, придется терпеть, приспосабливаться и к этой космической экзотике. Я человек военный, с хорошей закалкой боевыми походами, найду свое место в строю. С детства мечтал посвятить себя мореплаванию. Конечно, не так это все представлялось, больше мечталось под парусом ходить, а здесь сплошные галактики и нагромождения веков. Правда, со службой не все пока ладится. Адмирал назначил вахту нести в женской бане, кочегаркой заведовать и не предупредил старый плут, что для этого оскопиться придется. Может в хозяйстве мужские бубенчики и не пригодятся, но все одно почему-то обидно. Дело даже не в этом, все-таки хочется как-то поближе к моей главной профессии определиться. Доброй конницы наверняка у вас нет, а вот пехота какая никакая, полагаю, имеется обязательно. Согласен хоть рядовым в строю, хоть подразделением небольшим покомандовать.

— Видишь ли, Василий, профессия твоя больно уж здесь непотребная, никто в нашем царстве воевать не намерен. А потому отличаются спросом ребята, которые хорошо научились делать что-либо полезное. Был бы ты, скажем, хорошим сапожником или краснодеревцем, не возникло бы с трудоустройством ни малейших проблем. Даже не представляю, куда можно определить на космическом скороходе специалиста по истреблению невинных людей. Так и быть, если невмоготу отказаться от детородной забавы, попробую выхлопотать медицинскую должность, сам будешь новобранцам яички отпиливать.

— Господи, да на кой мне сдались чьи-то яйца,— в отчаянии запротестовал комдив,— что Вы все время меня к ним пристегиваете. Мне о них даже подумать противно. Лучше назначьте баранов пасти, к сельским работам я с детства приучен, приложу все старания, не подведу.

— Такое впечатление, Василий, что ты только вчера на свет народился. Ведь баранов тоже охолащивать в кошаре придется. Какая разница, кому ножичком яйца приходится чикать, баранам или вновь прибывшим рекрутам. По-моему, ты просто капризничаешь, сам не знаешь, чего добиваешься. Мой тебе совет, держись как в бою, шашку долой и где «ваша не пропадала».

— Ради всего святого, умоляю, Отче наш, оставьте меня при Николае Романове, буду прилежно сортировкой сырья заниматься. Не скажу, что дело очень приятное, зато ни с чьими яйцами не придется возиться. Видно, свое я уже отвоевал, дайте спокойно пожить напоследок.

— Не печалься, дружище, открою секрет, это я по-приятельски притащил тебя в наши края в порядке экскурсии на один лишь денек,— неожиданно обрадовал комдива Создатель.— Надо же было тебе как-то продемонстрировать, какие приятные встречи ожидают вас всех впереди, и, как знать, может быть сделать полезные выводы. Хотя я не очень рассчитываю на человеческое благоразумие и подозреваю, что оно на Земле совсем ни к чему. Хорошо, когда есть возможность проживать интересную жизнь по своему усмотрению, для нас это важнее всего. Сейчас возвернешься обратно в дивизию, обо всем, что случилось с тобой ни гу-гу. Командир ты толковый, оперативную обстановку сам хорошо понимаешь. Отправляйся в прошлою жизнь.

Очнулся Василий Иванович в жутком поту, в напрочь вымокшей бурке, едва ли не такой, что сушилась на бельевой веревке поблизости от шалаша. На дворе вечерело, закатное солнце окрасило Разлив и небо над ним густой палитрой полыхающих зорь. Настолько желанным, прекрасным и близким показался Разлив, что легендарный рубака, не стесняясь, уронил, исходящую от самого сердца, скупую слезу.

«Что же это было со мной,— подумал Чапай,— сон ли, какое-то наваждение, или, в самом деле, пришлось наведаться на другую сторону света и лично познакомиться с тем, что ожидает людей впереди. И как теперь жить с этим свалившимся на голову знанием. Может, в само деле, перестать валять дурака и по совету Николая Романова заточиться в жесточайшую схиму. Еще не поздно неустанной молитвой заслужить себе будущее в каком-нибудь милом местечке, чтобы не сделаться потом тараканом или до скончания веков не ковыряться в дерьме».

Долго еще лежал в шалаше притихший комдив, обуреваемый напором неподдающихся простому решению человеческих дум.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *