Вам возвращаю Ваш портрет. Часть I. Глава вторая

На широкой лесной поляне, обставленной вековыми деревьями, на всех парах кипела военная походная жизнь. Прямо против входа в командирский шалаш, на расстоянии не более десяти шагов, за большим дубовым пеньком, окруженным вкопанными в землю тесовыми лавками, суетился над разогретым самоваром Чапаевский денщик. Долговязый, охламоновского вида детина, в вылинявшей гимнастерке, что-то сварливо бормотал себе под нос, остужая резкими помахиваниями припекшиеся ладони. В ряду всевозможных отличительных несуразностей, характеризующих экзотическую натуру денщика, по прозвищу Кашкет, самым неоспоримым достоинством, было его умение залихватски играть на трехструнной балалайке. Еще не придумали на свете такой музыкальной мелодии, которую балалаечник не умел бы изобразить с первого напева, в самом виртуозном воплощении. Лишь только за эту незаурядную способность Чапаев на многое закрывал глаза, делал заметные поблажки Кашкету. Хорошо бывает после жаркого боя ополоснуться нагишом в древнем озере, согреться у костра и послушать вечерком задушевное треньканье балалаечных наигрышей. На правой руке денщика отсутствовали большой и указательный пальцы, но оставшиеся три, в компании с тремя посеребренными струнами, с лихвой замещали малый симфонический оркестр.

Здесь же, у импровизированного кабинетного стола, то бишь командирского пенька, забавлялся приблудившейся собачонкой боевой товарищ комдива и отчаянный на всю сорви голову воин, ординарец Петька Чаплыгин. Между прочим, почтительно величаемый в дивизии Петром Парамоновичем. Он подманивал псинку кусочком белоснежного рафинада, горячо желая приобщить ее с помощью сладкой жизни к цирковому искусству. Собачонка дерзко вскакивала на дрожащие задние лапки, но сразу же теряла неустойчивое равновесие и с визгом опрокидывалась на спину, чем приводила в неописуемый восторг здоровенного красноармейца. Ординарец был живым воплощением четвертого богатыря, лишь по забывчивости художника не запечатленного на любимой в народе картине, традиционно украшающей вокзальные буфеты и дворцы пионеров.

При виде сосредоточенного, приближающегося наступательным шагом комдива, в распахнутой бурке, на Петькиной по-детски безмятежной физиономии засветилась счастливая улыбка. Однако он без лишней фамильярности взял под козырек, выструнился в неподвижной стойке, демонстрируя готовность тот час приступить к выполнению любого, самого рискового поручения.

— Докладывай, герой, как ночевала дивизия? — без долгих предисловий поинтересовался комдив, по-петушиному выпячивая грудь перед габаритами сияющего молодца.

В ожидании ответа он сбросил за спину, прямо на росную еще траву, походную бурку и, взяв в обе руки бинокль, начал рассматривать верхушки ближайших сосен.

То, что Чапай начинал разговор в деловом командирском тоне, да еще с приставленным к глазу биноклем, было недобрым знаком, об это знал любой красноармеец, даже вчерашний необстрелянный новобранец. В данном случае Василию Ивановичу сделалось доподлинно известно, что ординарца в расположении дивизии ночью не было. Самовольная отлучка за пределы контролируемой территории являлась грубейшим нарушением воинского устава, расцениваемым как прямая измена. Кашкет еще с вечера стуканул командиру, что Петруха мотанул втихаря за линию фронта, чтобы сменять у знакомого беляка за четыре трофейные гранаты золотое колечко, для своей обожаемой невесты, пулеметчицы Анки. По закону военного времени, дело следовало без промедления пускать в трибунал, и вопрос этот всю бессонную ночь не на шутку озадачивал командира. Но вылазка была точно геройской, не в смысле потери четырех гранат, при очевидной нехватке огневых средств, а в смысле добычи подарка для любимой подруги. К тому же Петька не единожды своей боевой отвагой и верностью спасал Чапаеву жизнь и, что самое важное, крепко умел держать язык за зубами, а это по революционным временам сразу тянуло на пару «Георгиев». Поэтому Василий Иванович отставил бинокль, пристально посмотрел на ординарца и без лукавства задал прямой, более чем конкретный вопрос.

— Сам покажешь колечко, или дуру станешь ломать? — в нетерпении продолжил Чапай, и перевел из под бинокля, боковым зрением, свое внимание на прощалыгу денщика, который с показной бережностью отряхивал бурку комдива.

Новость, надо сказать, застала Петьку врасплох, он не ожидал такой подлой засады, был абсолютно уверен, что операция прошла без сучка, без задоринки. Если по-честному, то беляком был двоюродный брат его, Митька. С ним прошли общее деревенское детство и юность, с ним делил беспокойную молодость, и дружба эта никогда не ломалась, независимо ни от каких революционных и смутных времен. Не единожды братан тихарем наведывался в расположение Чапаевской дивизии, для совершения доходных торговых операций. Не было в целой округе более удачливого конокрада, чем Петькин двоюродный брат, поэтому они частенько сообща обстряпывали гривастые сделки. При всей беспощадности гражданской войны, братья так и не научились видеть друг друга в прицелы стрелковых оружий. Митька совсем недавно заявился на день рождения к пулеметчице Анке. Прискакал с роскошным подарком в виде кавалерийского седла чудесной английской работы и на обратном пути едва не угодил к Чапаевцам в плен, выручила горячая, из под штабного офицера уведенная лошадь.

Как бы там ни было, но после короткого замешательства, Петька все одно озарился добродушной улыбкой и небрежно достал из верхнего кармана, не по чину дорогой гимнастерки, злополучный трофей.

— А чего здесь таиться, можно не только взглянуть, а даже примерить, я же его не украл у своих боевых товарищей,— с нарочитой беспечностью протянул на открытой ладони перстенек ординарец.

Чапаев мельком взглянул на сверкнувший перстенек и подчеркнуто выражая презрение к золотой безделушке, кивком головы указал на центральный пенек.

— Присаживайся герой, давай почаевничаем,— то ли приказал, то ли предложил комдив.— Не хотелось разговаривать с тобой, как с предателем революции, все-таки не такого ординарца мне мечталось иметь при себе. Не знаю, как дальше службу нести получится, видно не судьба вместе завершать великое пролетарское дело. Теряем людей, и более всего бывает досадно, когда не только в бою.

Кашкет особенно старательно орудовал за командирским пеньком с дымящимся самоваром, по-звериному, каждой точкой нашкодившей шкуры осязая, что парочки крепких зуботычин ему не миновать и это при самом фартовом раскладе. О тяжести Петькиного свинцового кулака он знал не понаслышке, по забывчивости периодически приходилось восстанавливать в памяти его убедительный вес. Поэтому денщик предусмотрительно поставил для похмуревшего ординарца лучшую, почти без замятин медную кружку. Вопреки заведенному правилу, ближе чем к командиру пододвинул к Петьке туесок с рафинадом и сушками. Василий Иванович, щуря глаз, хитро наблюдал всю эту застольную дипломатию и перво-наперво предупредил кулачного забияку, чтобы тот попридержал свой воинственный пыл.

— Тронешь Кашкета — голову без шашки снесу,— более чем убедительно сказал, как отрезал, Чапай.— Он правильно поступил, не осрамил, не уронил чести своего командира. Тебе разве не известно, что война не на жизнь, а на смерть полыхает кругом. В любую минуту могут по тревоге начаться боевые действия, а мой личный ординарец болтается самовольно за линией фронта, чай с беляками преспокойненько распивает. Ты, дуралей, не только себя, но и Чапая под трибунал готов подвести, всю дивизию способен из-за каких-то бабских капризов в два счета подставить. Тебе что же, Анкина юбка дороже воинской чести боевых товарищей? Может ты и знамя дивизии на какую-нибудь золотую цацку махнешь? Давай, атакуй приступом штаб, тащи своему беляку боевое знамя, обагренное кровью погибших героев, наших с тобой однополчан.

— Ну какой из него беляк,— начал со всей непосредственностью защищаться ординарец, внешним видом не проявляя никаких признаков беспокойства.— Это же Митька, брательник мой двоюродный. Я же никогда не скрывал своего к нему отношения, Василий Иванович. Кабы не больная мамаша на его холостяцких руках, он давно бы к нам в дивизию перебег. И потом кони у капелевцев больно уж ладные, Митька не может без заработков оставаться. Вы думаете, ваш вороной Вулкан, гордость дивизии, откуда в штабной конюшне по весне оказался? Брательника заслуга, по моей просьбе, как для себя самого подбирал.

У командира, после нечаянного откровения ординарца, в приступе гнева затрясся подбородок, бешенной кровью начали наливаться и без того огневые глаза. Он даже привстал над скамейкой, как готовый к атаке коршун.

— Так ты, что же подлец, выходит Чапаю белогвардейскую кобылу подсунул. То-то вижу, она к офицерским аллюрам приучена. Да я с тебя за такую подлянку шкуру спущу, не посмотрю даже на боевые ранения. Вот тебе бабушка и Юрьев день, вот и оказался Чапай в окружении контры, не надо даже никаких войсковых операций.

— Добрый конь, командир, у него под хвостом белое знамя не намалевано,— ничуть не смущаясь приступов неподдельного гнева парировал Петька.— Службу исправно несет, копытами огонь вышибает. Навряд ли и Фрунзе таким скакуном перед вами похвалится. Я только не совсем понимаю, мы будем сейчас с трофейным конем или с золотым перстеньком разбираться?

— Со всем разберемся, не дрейфь,— пообещал несколько угомонившись, оседающий на скамейку комдив.— Давай рассказывай, для чего и каким манером завладел побрякушкой на вражеской стороне?

— Скажите, Василий Иванович, разве я не имею права своей невесте свадебный подарок добыть? — в свою очередь поставил вопрос ординарец.— Или прикажете ей под венец в красную косынку от товарища Фурманова вырядиться? За нашими девками и так скоро начнут бугаи по деревне гоняться, всю дивизию красными тряпками занавесили, живем, как на ярмарке. Надоело, командир, должна же быть хоть какая-то нормальная, человеческая жизнь. У меня от крови багряной, кошмары по ночам приключаются, только красных платков на жене для полного счастья под зарез не хватает.

Чапаев нервно выскочил из-за стола, пнул сапогом некстати подвернувшуюся собачонку и вплотную подошел к сидящему на скамье ординарцу. Тяжело, очень недобро посмотрел ему в глаза и негромко процедил сквозь зубы.

— Ты, недотепа, Фурманова не тревожь, попридержи копыта, схорони язык за зубами, в контрразведке таким губошлепам лихо рога заворачивают. И запомни, красный цвет, это багряное знамя нашего пролетарского гнева, нашей революционной кровушки. Ничего худого с твоей Анкой не сделается, если под венец в красную косынку советской невесты вырядится. Кому, как ни вам, ближайшим помощникам командира, подавать молодым бойцам пример пролетарского супружества, устремленного в революцию. Чай не великая барыня, за будь здоров может и без золотых бубенцов обойтись, не за ради них мы жизни свои в бою не щадим, не для этого революцию мировую затеяли.

В незавидном положении оказался бедолага Кашкет, невольно оказавшийся свидетелем самой настоящей политической сварки. По правилам революционного жанра следовало хотя бы кивать головой, в знак солидарности с патриотической речью комдива, но Петькин тяжелый кулак, начинавший заметно сжиматься на дубовой столешнице, не очень способствовал проявлению большевистских убеждений.

— На счет барыни, это, как для кого,— не сдавался настырный ординарец,— а для меня Аннушка самая первая царица и есть, королева ни с кем несравненная. Имей на то власть, все сокровища мира, не раздумывая, высыпал бы к ее точеным ногам, и все равно оказалось бы мало. Вы или не были молоды, или не любили никогда, Василий Иванович? Да нет для меня в целом свете женщины драгоценней, желанней чем Аннушка и почему это я не имею права подарить ей по случаю свадьбы золотое колечко? Как хотите, так и понимайте, готов пойти на любой трибунал, не сбегу, без страха понесу наказание.

Петька неожиданно для себя самого вспомнил, как еще в школе, уважаемая всеми учительница рассказывала про влюбленных Ромео с Джульеттой и какое это наслаждение — умереть за большую любовь. Ему даже самому захотелось, чтобы его расстреляли, но обязательно в жарки объятиях Анки и чтобы долго потом можно было смотреть, как она рыдает, как сокрушается над его бездыханным телом и в отчаянии отправляется следом за ним. Правда, куда отправляется не совсем было понятно.

— Может ты и прав, черт тебя знает,— засомневался комдив,— может мы и воюем за то, чтобы могли своим любимым самые дорогие подарки дарить. Только не надо мне пудрить мозги, я пока еще в состоянии видеть разницу между бараньими яйцами и северным сиянием. Одно дело подарки любимым преподносить, другое дело с противником в дружбе якшаться. Если каждый начнет между белыми и красными прыгать, по своему усмотрению на чай к кому попадя вечерком заходить, это ж какая армия у революции окажется? Мы люди военные, присягу перед красным знаменем дали, не для того чтобы анархию в дивизии разводить, война таких клоунов быстро приструнивает. Наказание понесешь по всей строгости, чтобы впредь неповадно было. Я умею быть добрым товарищем, но и командиром строгим не забываю перед революцией быть. Ты приходи ко мне в ночь за полночь, с радостью, с любой нуждой приходи, последнюю рубаху сниму, из любой беды вызволю. А вот если супротив присяги пойдешь — не пощажу.

Самым крупным специалистом по части золотых и серебряных дел, среди красноармейцев, заслуженно считался проныра Кашкет. Вокруг него, как мухи вокруг варенья, постоянно крутились какие-нибудь дорогие вещички. Однажды, в отбитом у беляков офицерском обозе, Чапаевский денщик откопал старый валенок, доверху набитый ювелирными украшениями. То был знатный трофей, в награду за который сам товарищ Фрунзе подогнал в пулеметную роту три новеньких, еще ни разу не бывших в употреблении «максима» и пару чистокровных донских рысаков. Кони, признаться, каким-то загадочным образом, по-шустренькому слиняли с конюшни. Главный лошадиный доктор, кавалер бесконечных заслуг перед знаменем революции, некто Коценбаум Александр Соломонович, не уставал повторять, что зверюги обожрались некачественной соломой и в одночасье скопытились от сильного вздутия. Однако не знающие устали красавцы-пулеметы и по сей день исправно несли военную службу. После истории с обозным валенком, малая толика золотишка все-таки просочилась в ряды красноармейцев. Время от времени то один, то другой однополчанин выставлял на продажу или обмен дорогие безделицы. Денщик, несмотря на голодное военное время, заметно округлился мордой и сделался еще больше ленив и беспечен.

Когда страсти за центральным пеньком чуток поутихли, доблестные стражи революции все-таки принялись за утренний чай. Василий Иванович, перекатывая в ладонях горячую кружку, несколько раз не удержался и взглянул на злополучное золотое колечко, лучистым сверканием деликатно украшавшее Петькин мизиничный палец. Неожиданно Чапай резко отставил недопитую кружку и предложил потягивающему липовый взвар ординарцу.

— Покажи Кашкету невестин подарок, пускай разберется, он хоть сколько нибудь заслужил твоих неприятностей. По мне, и дюжиной таких перстеньков не перекроешь позор, не сможешь смягчить неизбежное наказание.

Враз преобразившийся корифей золотых и серебряных дел, все еще пряча шкодливый глаз, по деловому принял из Петькиных тяжелых ручищ искрящийся драгоценным сиянием золотой перстенек. Денщик с важным видом заправского профессионала испытал изделие на вес, сначала в одной, потом в другой руке и одобрительно кивнул головой. Долго и медленно, большей частью для пущей важности, вертел колечко со всех сторон, то приближая, то удаляя от глаз. Порой с таинственным видом отводил взгляд в сторону и, наконец, вернул изделие законному владельцу.

— Чего тянешь, дубина, докладывай,— вспыхнул от нетерпения комдив.

Кашкет не теряя достоинства крупного специалиста, сделал несколько мелких глотков горячего взвара, как оказалось только для того, чтобы потрепать по спинке, вертящуюся у ног блохастую псину. После чего, еще для важности поразмышляв о чем то своем, ухмыльнулся и, обращаясь непосредственно к командиру, огласил свой непреклонный вердикт.

— Так себе вещица, Василий Иванович, она хоть и золотая, но стеклярус цены невысокой. Больно на американские фортели смахивает, мне не раз попадались такие штуковины. Не желаю никого обидеть, но по правде говоря, гораздо полезней было бы гранаты для военных баталий в дивизии сохранить.

У Чапая от результатов экспертизы майским днем заиграло на сердце. Нет слов, жалко, конечно, разрывных трофейных гранат, но все же это гораздо лучше, нежели бы в пользу Петьки сложилась удача. Он всегда тайно и ревностно завидовал сорвиголовому ординарцу и теперь едва сдерживал желание выразить нахлынувшее чувство душевного удовлетворения. Завидовал его молодости и, что греха таить, был очень неравнодушен к пылкой красавице Анке. Будь он хоть чуток по-моложе, да не имей на руках законной жены, ни за что не уступил бы сопернику молодуху.

Петька скорчил недовольную физиономию, подбросил золотой перстенек на ладони словно орлянку и беззаботно опустил в верхний карман гимнастерки. Так же спокойно допил липовый взвар и остатки небрежно выплеснул через плечо. Его мучил один только нерешенный вопрос: «Следует ли рассказывать командиру захватывающую историю обретения дорогого колечка, или скрыть от греха подальше. Все-таки, что ни говори, но вещица с фантастической биографией, за такой, если молва просочится, по всему свету гоняться будут, вместе с рукой оторвут. Не Кашкету, гаденышу, сопли размазывать о моем трофее, даже не подозревает скотина, что за ценность побывала в его шаромыжных руках». И ординарец, не терпящем возражения тоном, с презрением огласил свой контр вердикт:

— Много понимаешь, ишак, тебе только кобылам в зубы заглядывать, да под хвостом у них золотые червонцы искать. Неужели вы всерьез доверяете этому фармазону, Василий Иванович? Он же в ювелирных делах такой же великий специалист, как я в китайской грамматике. Ничего, дайте срок, уж я то не поленюсь, натаскаю доморощенного стукача в сокровищах разбираться, на всю жизнь за чужой спиной не схоронится, а память у меня крепкая, еще поквитаемся.

— И чего ты, дуралей, ерепенишься, я денщику доверяю всецело,— выступил на защиту Кашкета повеселевший Чапай и даже дружески похлопал по плечу ординарца.— Он в этом деле толк понимает, разве забыл, кто пудовый клад в отбитом белогвардейском обозе разворошил. Для всех это был просто валенок, а Кашкет, не будь дураком, сразу просек, в чем секрет и обнаружил вражеский схрон. Тебе бы самому у него натаскаться, тогда глядишь, в следующий раз половчее окажешься. Сердцем чую, придется обратно к беляку за гранатами отправляться. Мало того, что военную присягу нарушил, еще и в дураках оказался. Продул по всем фронтам противнику, все позиции просвистал. Видно зря при себе в ординарцах держу, так можно и до конюха дослужиться. Говорю же, теряю друзей не только в бою, и от этого очень досадно.

Василий Иванович, сидя на скамейке, нарочито картинно закачался от досады, на лице его выразилось горестное чувство. Он взял в обе руки неотлучный бинокль и принялся рассматривать верхушки дальних сосен, как бы давая понять, что одиноко ему сделалось в этой недостойной компании.

— Не продул, Василий Иванович, вы что же, во мне сомневаетесь? — отреагировал на отчуждение комдива уязвленный по самолюбию ординарец.— Не хотелось говорить при этом ишаке, но откроюсь. Говорю, как на духу, золотое колечко это, в свое время царским барышням принадлежало, тем самым, которых большевики в Ипатьевском подвальчике порешили. О настоящей цене этой штуковины не Кашкету судить, бьюсь об заклад, подороже всего его трофейного валенка будет. Вы эту шкуру не больно и слушайте, ведь я до поры молчу про обозный трофей, еще надо посмотреть, кого первым под трибунал подвести полагается. Ряшку такую отъел, что на тачанке за неделю не объедешь, знаю ведь, на какие деньги жировать приспособился.

Кашкет, после всего услышанного, даже чаем слегка поперхнулся. В истории с обозным трофеем, рыло его крепко обвалялось в пуху, но ведь и Петьке кое-что перепало. Две золотые чайные ложечки, как с пенька, отвалили ординарцу, не считая денежных постоянных услуг. И все же более всего огорошило упоминание о царском трофее. Про вырученные бриллианты, после расстрела царской семьи в Ипатьевском подвальчике, слухи до него, естественно, кое-какие доходили. Однако предположить, что вот так ненароком выпадет удача держать их в собственных руках, не мог позволить себе даже в самых смелых фантазиях. Тем более пойди разберись, сколько должно стоить снятое с венценосного пальчика золотое колечко.

— Петро Парамонович, не обессудьте, дозвольте еще разок подержать в руках золотое колечко,— беспокойно засуетился Кашкет.— Может я второпях чего не приметил, дело ведь тонкое, требует большого внимания. Вам всегда так не терпится, что нет никакой возможности сосредоточиться, вникнуть спокойно, прицениться по-настоящему. Царские ценности — это же мой профиль, никто лучше меня не проведет экспертизу, зуб даю, надежней швейцарских банков сработаю.

— Я если разок подчекрыжу твой профиль, на всю жизнь мацать в руках царское золотишко заморишься.— Убедительно, очень доходчиво предостерег ординарец.— Только раскрой где-нибудь рот, живьем закопаю и Карл Маркс не поможет. Так что для верности, язык свой засунь куда следует, и сопи в обе дырочки.

Василий Иванович не первый день знал прямой, бесхитростный Петькин норов и железно понимал, что тот трепаться понапрасну не станет. Можно было не сомневаться без всяких расспросов, что с колечком действительно связана непростая история и ценность оно имеет не малую. Поэтому комдив молча принял для себя единственно верное решение, непременно вмешаться и расплести этот загадочный ребус. Но для начала достал из кармана галифе расшитый мелким бисером кисет, не торопясь, прокуренными пальцами завернул козью ногу, сам задымил и предложил угощаться товарищам. Петька не соблазнился дорогим командирским табачком, сославшись на бессонную ночь и неважное настроение. Предлагать табачок два раза Кашкету, разумеется, никому не пришлось. Он проворно соорудил самокрутку, величиной с хороший огурец, в которую вместилось почти полкисета духмянного табака, и зачадил как могучий Везувий.

— Ты брехать-то бреши, да не заговаривайся,— начал провоцировать ординарца комдив.— Года еще не прошло, как набаламутил с продажей кобылицы генерала Деникина, всю пулеметную роту на уши поставил. Никаких уроков для себя не извлек, не покаялся, новую комедию с громкими именами начинаешь разыгрывать. Только я тебе не придурковатый калмык с пулеметной конюшни, враз осажу, напрочь забудешь не только про перстень, но и про шнурки царских барышень. Ты аль взаправду свою Анку царевной объявить вознамерился, совсем от любви одурел. Может и себе императорскую корону, в кузнице у Алексея Игнатьевича вечерком забабахаешь. Советую тебе почаще спускаться на озеро, остужать свою жаркую голову, не ровен час на корню запылает она.

Петьке сделалось неимоверно досадно. Он не обиделся, когда шаромыга Кашкет обмишурился с золотым перстеньком и не признал в нем дорогую вещицу. Но совсем не по делу засомневался Чапай в чистосердечно раскрытой истории, обидно было выслушивать унизительное недоверие любимого командира. К тому же, приплел для чего-то кобылу Деникина, которую ради хохмы за пару царских червонцев впарил растяпе конюху из пулеметной роты, может даже и калмыку, кто его знает. Так ведь сам потом и признался комдиву, что для юмора приплел генеральскую масть. Здесь же совсем другой коленкор. Перстенек этот, рубль за сто, на пальчики дочери царской нанизан действительно был. Дорогущая вещь, здесь нет никакого сомнения и нет ничего плохого, что теперь она достойно украсит Анкину ручку. Чем не царица, скажите на милость, особенно когда по белякам из пулемета строчить принимается.

— Ей Богу, Василий Иванович,— преданно присягнул командиру Петька и рванул непроизвольно ворот гимнастерки, обнажив густо поросшую рыжей курчавиной грудь.— Мы с брательником и не такие дела проворачивали. Если он поставил на обмен золотую вещицу, гарантируя царское происхождение, можно принимать без всяких сомнений. В нашем роду своих надувать не положено, за это крепко умеют наказывать. Я про его подвиги знаю много чего, стоит только капелевцам на ушко шепнуть, свои же офицеры к стенке поставят. Не вчера на свет народился. Братан у меня в таком капкане сидит, что баловаться ни за какие коврижки не станет.

— Ты давай не бузи,— потребовал Чапай,— толком рассказывай, все по порядку. Откуда взялось это кольцо, как к беляку попало, и причем здесь царские барышни? Что ты за человек такой, вечно в какую-нибудь кучу навозную без приглашения вляпаешься. Дело, скажу, не шутейное, болтаешь языком что ни попадя, совсем башкой соображать не желаешь. А ну как в штабе у Фрунзе дознаются про геройства твои, да про царские украшения, нам здесь всем контрразведка такой подвальчик устроит, что Ипатьевский сладким раем покажется. Не примут в расчет ни твои, ни мои ордена, не посмотрят даже на боевые ранения.

После наметившейся перспективы Ипатьевского подвальчика, ординарец заметно потух, быстро сообразил, что последствия могут возникнуть самые мрачные. Он подтащил к себе бисером расшитый кисет, достал из кармана собственную осьмушку газетной бумаги и неспешно завернул козью ногу. После первых затяжек, по телу прокатилась успокоительная блажь, принесшая некоторое душевное равновесие и Петька начал покорно колоться.

— Что тут долго рассказывать,— в святой простоте развел руками бесхитростный воин,— обыкновенная фортуна, масть поперла. Колечко царское Митька потащил у недавно казненного комиссара, который принимал личное участие в расстреле императорской семьи. Братан мой, слово даю, в пленного комиссара не стрелял, его белые офицеришки порешили. Митьке пришлось только продырявленное тело закапывать и, понятное дело, приглянул для себя кожаный пиджачок. Он, дурак, чуть было эту тужурку на ведро молодой картошки у знакомого мужика не сменял, но седло решил обновить, вот кожа в срочном порядке и понадобилась. Распорол штыком от винтовки подкладку, а из под нее золотишко посыпалось. По всему видно, много чего интересного было на барышнях царских навешано, полюбляли, бесспорно, молодые девицы матушку Русь. Братан под секретом показывал мне золотой образок двухсторонний. С одного боку Богородица эмалями нарисована, с другого — счастливая царская дочь улыбается. Окажись на руках у меня еще пара обменных гранат, вместе с кольцом и золотой образок прихватил бы. Митька обещал обождать, придержать до поры по-братски иконку. После боя поправлюсь с трофеями и, глядишь, махну через фронт за обменом. Царевну спилю, а Богородицу пускай Аннушка на душе своей носит, на войне пригодится, от пули лишний раз в бою сбережет. Оно понадежней Фурмановских красных косынок окажется. Хотя перед большевистским наганом, в Ипатьевском подвальчике, тонка кишка у Богородицы оказалась.

История, которую поведал однополчанам Петька, произвела должное впечатление. Уже никто не сомневался, что перстенек этот действительно царского происхождения и цена ему, понятное дело, даже представить трудно какая немалая. Некоторые вопросы, конечно, возникали в заначках души, в связи с жестоким расстрелом законной его обладательницы, но как говорится «бабушка с возу, а мы с песнями дальше поехали».

— Дай-ка я сам посмотрю на штуковину эту,— после некоторой паузы деловым, рассудительным тоном потребовал Василий Иванович. Лицо Чапая при этом сделалось до смешного серьезным, ну просто вылитый Фаберже в барашковой папахе.

Он дождался, когда ординарец извлечет из верхнего кармана своей гимнастерки царское колечко и бережно принял в заметно дрожащие руки золотое, с сверкающим камнем дамское украшение. Так же, как и все многоопытные люди, Чапаев попробовал в руке на вес ювелирное изделие, кивком головы выразил полное удовлетворение, покрутил со всех сторон и посмотрел на свет для солидности. Несколько раз по-кашкетовски, то приближал, то удалял колечко от глаз, но, положа руку на сердце, не обнаружил в нем никаких внешних признаков царского достоинства. «Баловство, оно и есть баловство,— молча заключил про себя комдив,— у моей супружницы побрякушка ничуть не хуже на пальчик нанизана» Единственная, заслуживающая серьезного внимания мысль, посетившая во время осмотра трофея, состояла лишь в том, что Анке, пожалуй, не следует носить перстенек, снятый с руки убиенной барышни. Как ни ряди, но мародерство больно уж грязное дело и завсегда наказуемое. Навряд ли это жуткое приключение с царским колечком ограничится расстрелом одной только императорской семейки и порешенным белогвардейцами комиссаром, такая ниточка не потеряется. О чем тут же, без всяких лукавых затей, поведал своему фавориту.

— Честно скажу, Петька, не нравится мне вся эта канитель, имею предчувствие, если не сказать опасение, что добром здесь дело не кончится. Не хорошо, что золотое кольцо с безвинно или пусть по заслугам убиенной барышни снято. Смерть, она метки черные ставит, за расстрелянным комиссаром обязательно кто-то следом пристроится. Наши деды, хотя и приносили добычу с войны, но сами никогда ее на себя не напяливали, плохой приметой считалось. Так что радоваться особенно нечему. Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Бывает, что иной раз лучше по доброй воле отказаться от свалившегося на голову приобретения, чем потом разделять чью-то горькую долю.

Положа руку на сердце, все опасения, приведенные прошедшим суровую военную школу комдивом, так или иначе, озадачивали молодого ординарца. Он и сам хорошо понимал, что негоже возиться с барахлишком казненных. Одно дело, гибель воина на поле сражений, но совсем иная закваска, когда гибель человека под стеночкой. Здесь могут завязаться такие проклятия, что потом никакими страданиями, тьмою загубленных душ не искупятся. И еще не известно, сколько горя людского, сколько кровушки отвориться после той живодерни, что завязалась в Ипатьевском хмуром подвальчике.

— Я вот как считаю,— сделал свое заключение после некоторых размышлений комдив.— Правильно будет, если вы почаевничаете здесь без меня, а я к озеру до ветру схожу, обдумаю наедине все по порядку. В таких делах не следует к чертям на рога торопиться. А ты носа не вешай,— ободрил Чапай приунывшего ординарца,— и не смей, повторяю, приниматься учить денщика ремеслу золотарному. Чтобы мне потом не пришлось тебя самого в ювелирного эксперта, из геройского ординарца перекраивать.

Василий Иванович, лениво ломаясь, поднялся из-за стола и так же лениво продемонстрировал боевым товарищам «потягушки». Потом примерил на мизинец левой руки мелкое дамское колечко, ухмыльнулся и для чего-то принялся рассматривать его в перевернутый бинокль. Долго и внимательно вникал в удаленный оптическим агрегатом предмет, наконец, резко, как будто решил для себя что-то очень важное, отстранил окуляры и со словами «не балуйте здесь без меня» и с очень загадочной физиономией, торопливо направлялся по натоптанной тропе к синему озеру. Вездесущая собачонка, труся дробной кавалерийской рысцой, увязалась было за ним, но Кашкет предусмотрительно возвернул ее легким похлопыванием ладошки о собственную коленку.

Не раз и не два вспоминал потом комдив, как, спускаясь по крутому береговому откосу, он неожиданно ощутил небывалую легкость, как будто невидимые ангелы закружили его на крылах своих. До сладострастия захотелось увлечься этим дивным кружением, ощутить невесомость и податься в манящую, безбрежную даль. Возникло приятное осознание, что он готов, что жаждет плотского перевоплощения, очарованный легкостью ангельского парения. Буквально волевым, сабельным махом он вырвал себя из стихии потустороннего наваждения и тяжело присел на заветную ольховую корягу, у самой кромки воды. При этом две скучающие жабы, быть может душевно проводившие время на первом в своей жизни любовном свидании, шарахнулись в разные стороны. «Вот так, наверное, умирают или сходят сума»,— подумал изрядно перепуганный Чапай. И еще подумал, что это скорее всего одно и тоже.

Комдив извлек из просторного кармана габардиновых галифе мобильный телефон, вместе с глаженным носовым платком, немного переведя дух обтер им лицо и на какое-то время замешкался в нерешительности. С досадой почесал затылок, потрогал себя за усы и принялся рассматривать серебряные кнопки на полированной телефонной трубке. Необходимость обратиться за помощью к Создателю, за столом не вызывала ни малейшего сомнения. Только Он мог безошибочно установить подлинность Петькиного трофея и дать дельный совет, как поступить с золотым перстеньком, без рискованных последствий. Теперь же, сидя на ольховой коряге, начали наваливаться всякого рода сомнения. Ведь у Всевышнего запросто могло сложиться ложное впечатление, будто дивизия не за пролетарское дело отчаянно борется, а втихаря промышляет бандитским разбоем, золотишко по собственным карманам распихивает. «Впрочем, наверняка Он все уже знает»,— по здравом размышлении заключил Чапай и твердо набрал известный лишь ему таинственный девятизначный номер.

Фактически еще не были нажаты последние четверки, как в трубке с готовностью, по-деловому ответили. Создатель без всяких предварительных расспросов, со старта обрадовал. Извольте знать, но к этому невозможно привыкнуть.

— Я, Василий, в чужих сокровищах не разбираюсь и по счастью, сколько помню, никогда не стремился к ним. Должен тебя разочаровать, на небесах несколько иные, более скромные представления о вечных ценностях, они вовсе не связаны с железяками и каменьями. Не раз уже говорил тебе, что все самое драгоценное находится в самом человеке, но вы ведь не желаете соглашаться с этим, обманываете себя, постоянно выдумываете богатства какие-то смехотворные. Это от того, что к вашим богатствам путь соблазнительно легок, что называется, съехал под горку и ты уже в дамках. Тяжела, невероятно бугриста дорога, друг мой, к сокровищам, сокрытым в каждом из вас. А те стяжатели доблести, которые с дерзновением преодолевают сей крестный маршрут, воистину делаются как боги, они по праву занимают свое место в наших первых рядах.

— Опять Вы принимаетесь лапшой меня потчевать,— искренне за сокрушался раздосадованный Василий Иванович,— с Вами же невозможно нормально беседовать.— Вот не припомню, Карлом Марксом клянусь, чтобы я когда-нибудь тосковал по безмерным богатствам, поэтому для чего же упрекать меня в несуществующих слабостях. Готов признать, что не всегда добросовестно соблюдал Божьи заповеди, но гоняться по фронтам за бабскими украшениями, мне и в голову никогда не пришло бы. Вы же сами прекрасно знаете, что у моих однополчан возникло серьезное подозрение, будто одетый на мой мизинец золотой перстенек некогда принадлежал дочери Николая Второго, не так давно казненного большевиками, вместе со всей семьей, в тихом подвальчике. Хотелось бы знать Ваше мнение,— действительно ли колечко принадлежало царской семье и, главное, как теперь поступать с ним по совести?

— Ты, Василий, побудь минутку-другую на связи, не выключай телефон, мне необходимо срочно сделать кое-какие распоряжения,— не скрывая торопливости предложил Создатель.

А в трубке, между тем, неожиданно запел грудным задушевным басом Федор Шаляпин, затянул покорившую весь белый свет «Дубинушку».

Оставшись наедине, всеми покинутый, Чапай начал в сердцах сокрушаться, что по доброй воле впутался в эту, как теперь представлялось, дурацкую историю. Ему, конечно же, не следовало столь безрассудно затевать совершенно бестолковое разбирательство и тем более не следовало тревожить Всевышнего. В конце концов, эта бодяга с царским колечком касается одного только ординарца, пускай и сам выгребает, если удастся. Собственных проблем, не терпящих безотлагательных решений, полная пазуха, а вынужден принимать на себя чужие заботы.

Между тем, Всевышний не замедлил, не прошло и полминуты, как в трубке послышался Его мягкий, баритоновый голос.

— Если бы ты, Василий, гонялся за чужими сокровищами, мы бы с тобой никогда не созванивались, рассуди непредвзято и постарайся понять меня правильно. Ты знаешь, вот эти две жабы, напуганные недавно тобой, часто бывают счастливее многих твоих соплеменников и только потому, что им ничего не известно про ваши никчемные ценности и сомнительные, ох как сомнительные достижения. Не перестаю удивляться, вы даже сказочной царевне лягушке золотую корону на башку приторочили. И пожалуйста, перестань трепаться, ухлопали ни в чем неповинную девушку и теперь начинаете из ее личных вещей раздувать богатство немыслимое. Такое колечко порядочному человеку и в руки брать стыдно должно быть. Ничего кроме сожаления, в моем разумении эта история не вызывает. Я, тем не менее, только что сделал кое какие запросы, обожди самую малость и узнаешь мое окончательное ко всему отношение.

Создатель опять растворился в эфире, а Василий Иванович нутром ощутил, что ничем хорошим этот балаган не закончится. Принятое решение непременно окажется каким-нибудь каверзным, явит собою неизбежную расплату за содеянную оплошность. Ждать пришлось довольно долго, но вот в трубке опять послышался знакомый баритоновый речитатив.

— Может тебя это удивит, дорогой мой дружище, но коль ты искренне горишь благородным желанием досконально разобраться с царским золотым перстеньком, а за одно, полагаю, и с вашей любимой пролетарской революцией, с радостью иду на подмогу. В этой связи обязуюсь организовать тебе личную встречу с самим императором Николаем Романовым. Посидите мирно за чарочкой, душу друг другу откроете, наверняка возникнет немало взаимных вопросов. Заодно и настоящую цену перстеньку установишь, не сомневаюсь, что и распорядишься колечком по совести.

После этого, прямо таки сумасбродного оповещения, Василий Иванович не на шутку разволновался, не только спина, но и пятки взопрели. Неужели Всевышний настолько осерчал, что решился отправить его в расход, устроить свидание с Николаем Вторым на том свете. Перспектива подобного рандеву, даже при сквозном черепном ранении, едва ли могла прийти Чапаеву в голову. Не напрасно чуяло сердце, что дело одним только приставленным к стенке комиссаром не ограничится. Откровенно говоря, не ожидал такой засады от небесного, как вроде бы представлялся, попечителя.

— Должен признаться, Отче наш, что мне и здесь пока еще не надоело,— включил потихонечку заднюю, невероятными усилиями сохраняющий спокойствие Чапай.— Я за чужими спинами от смерти никогда не таился, готов нести перед Вами любую ответственность за полную жизнь, но много осталось всяких дел неоконченных. С беляками следует до конца поквитаться, безбедное будущее для всего личного состава, как обещал, обеспечить. Задумано много чего, разве все перечтешь, и детишек неплохо бы еще заиметь, вырастить, на ноги поставить и больно внуков дождаться мне хочется. Может пусть пока обождет, пусть не торопится убиенный ваш царь Николай. Время придет, обязательно свидимся, а с перстеньком и без него разберусь, мне оно не больно и надо-то, все одно, что лошади зеркало.

В телефонной трубке отчетливо слышалось, что у Создателя включена параллельная связь, такое впечатление, будто Он разговаривает с другим абонентом еще и по межгороду. Хорошо было слышно, как Отец наш небесный потянул из блюдца несколько глотков горячего чая, глубоко прокашлялся и не допускающим возражения тоном объявил красному командиру свой непреклонный вердикт.

— Имей в виду, что царь Николай никакой не наш император, но только и исключительно ваш, не следует беспечно швыряться своими кумирами. И в расход, ты, пожалуйста, это хорошенько запомни, мы никогда никого не пускаем. Вы с подобными нежностями и без нас успешно справляетесь, кого угодно научите, самого сатану без лишних усилий перещеголяете. И вот тебе мое твердое решение. Встречу организую сегодня же, без всяких ожиданий и проволочек. Вечером, как только смеркается, к вам в Разлив обыкновенным образом прибудет на ужин великий князь Николай Романов. Вы уж примите его со всей русской щедростью, не уроните чести славянского гостеприимства. Как знать, как знать, быть может и он когда-нибудь отблагодарит тебя своим теплым радушием. А чтобы дружеская встреча удалась с полным блеском, пришлю за компанию с ним известного народовольца, отчаянного студента Александра Ульянова. Того самого, что бомбы мастерил, для метания в Александра Третьего, в драгоценного батеньку последнего императора. Они давненько мечтают в душе познакомиться, объясниться друг с дружкой, почему бы не доставить им приятного удовольствия. Нескучно, обещаю, сложится нынешний вечер в Разливе. Рассчитываю, что по вашим правилам, еще и магарыч выставишь Мне, за такое редчайшее наслаждение.

Еще больше разволновался Василий Иванович, еще жарче взопрела спина, как сабля в ножнах забряцали зубы. Проще было вообразить себя порубанным шашкой в бою, нежели представить эту дикую встречу с черти как воскресшими персонажами. Каким макаром следует принимать и о чем можно говорить с убиенным царем, да с удавленным братом самого вождя мирового пролетариата? Познакомиться с Александром Ульяновым, перспектива, некоторым образом, заманчивая, ведь это же родной брат товарища Ленина. Но тогда вечерний прием будет иметь вполне политический резонанс и он не может, не должен состояться без Фурманова. Иначе все будет выглядеть как недружественное посягательство на его непосредственные комиссарские полномочия. И опять упираешься в задницу, ведь ни под каким видом нельзя посвящать комиссара в свои тайные связи с Создателем. Стуканет громче дятла, засранец, в штабе армии контрразведка мигом подключится, сплетни потянутся, кривотолки, вся жизнь пойдет кувырком.

— Не переживай, Василий, с такими гостями не бывает много хлопот,— принялся утешать Создатель.— Это все господа образованные, при хороших манерах, они сами придумают, о чем и как побеседовать, сквернословить не станут и покинут вас на английский манер. Между прочим, я и не подозревал, что в связях с Создателем есть что-то постыдное, требующее скрытности, а то и вовсе секретности. Если не со мной, то с кем же тогда можно дружить и общаться с открытой душой? Неужели твои комиссары вернее, надежней того, кто сотворил целый мир и снисходительно наблюдает все ваши шалости. Как всегда, обижаешь меня, Василий. Впрочем, не привыкать, я не в претензиях. Люди редко умеют быть благодарными, всякий раз убеждаюсь в отсутствии у них милосердия, ведь и с Сыном моим поступили жестоко, объясняться за это придется серьезно. Не простое, уж поверь, предстоит объяснение. Многие пожалеют не только о том, что на свет родились, но даже и о том, что не умерли вовремя. Однако пора, впереди прорва дел неотложных. Не забывай про меня, не стесняйся, позванивай.

Никогда еще беседа с Всевышним не оканчивалась для комдива так не договорено и так неожиданно. Пусть прямо Он никакой обиды не высказал, но осталось довольно тягостное ощущение, что порядком расстроился. Да и Василия Ивановича можно понять, совмещать свои отношения одновременно с Создателем и с тем же, например, комиссаром, или просто с рядовыми однополчанами, оказывалось крайне неловко. Был Отче наш весь какой-то из себя ну совсем старомодный, Его представления о жизни безнадежно отстали от стремительно ушедшего вперед человечества и зачастую выглядели довольно абсурдно. Эти представления трудно совмещались с непреложной житейской реальностью, их прямолинейная простота, часто вступала в конфликт со сложным нынешним мироустройством. Может быть Создатель не все понимает, а может, что вернее всего, дурака нахлобучивает и мы оказываемся заложниками каких-то тайных, пока еще неизвестных для нас стратегических Его замыслов.

Оставшись один на один с веселой перспективой провести идиотский вечер в окружении воскресшего царя и не менее знаменитого бомбометателя, Василий Иванович порядком взгрустнул. Тоже ведь какая-то несусветная дикость, кому нужны эти очные ставки, бесполезные объяснения и поиски виновных, когда события давно уже позади, и все одно ничего не изменишь. Однако отступать, как ни ряди, было некуда. Создатель своих решений никогда не меняет и в этой части надеяться на чудо не приходится. Гости обязательно заявятся, и что из этого должно получиться, Чапаев, при всей своей проницательности, не знал. Все вместе никак не прибавляло ему оптимизма.

«Дернул же меня черт ввязаться в эту дурацкую историю с Петькиным кольцом,— опять в сердцах засокрушался комдив,— уж лучше бы я не прикасался к нему и ничего не знал о его существовании. И все эта сволочь, Кашкет, с него начались неприятности, отправлю в окопы, подлеца, обязательно. Не стукани он про подвиги ординарца, не было бы никаких гостей и разборок. Верно говорил Создатель, что любая подлость обязательно влечет за собой вереницу новых проблем и нескончаемых головных болей».

Комдив с раздражением посмотрел на мизинец и к великому удивлению своему, кольца на пальце не обнаружил. Василий Иванович даже замотал головой, как свирепеющий бык, или как будто одолел полкружки матерого самогонища. Он жутковато огляделся кругом, перешарил глазами песок вблизи ольховой коряги, но и там не обнаружил пропажи. Хотя голову мог дать на отсечение, не чью-либо — свою, что буквально секунду назад, перстенек блистал на его мизинце.

«Этого мне только не доставало»,— с места, без стартера, справедливым негодованием начал заводиться комдив, чуткой задницей разумея, чьими заботливыми руками совершилось это шкодливое мероприятие.

Он тут же решительно полез в карман галифе за мобильником. И надо же такому случиться, телефон на опережение, как бы в насмешку, нагло заиграл ненавистный уже «Интернационал».

— У аппарата, слушаю Вас, Отче наш,— как ни в чем не бывало, бойко отрапортовал Чапай и насторожился в ожидании очередного сюрприза.

По такому раскладу смешно было рассчитывать на что-нибудь благополучное. Однако, на всякий случай, стал краем глаза наблюдать за мизинцем, со слабой надеждой, что сейчас как-нибудь незаметно злополучный трофей возвернуться на законное место.

— Про кольцо, Василий, забудь,— без всяких предисловий сообщил, как отрезал, звонивший.— Ты же сам пожелал разобраться по совести. Рассуди, положа руку на сердце, ведь это единственное, что у них от земной жизни осталось. Нельзя отбирать у людей последнюю память, у вас даже последний табачок принимать не положено. К тому же, как ты сам справедливо однажды заметил, любое преступление влечет за собой неизбежное наказание. Давай ограничимся недавно расстрелянным комиссаром, для чего пополнять этот скорбный список. Так что призываю тебя к милосердию и великодушию, и тогда ты узнаешь, что иная потерянная вещь, становится дороже любого приобретения. Постарайся не злобиться и не тревожь меня по пустякам.

На этом Создатель категорически вырубил мобильную связь.

Василий Иванович без привычного энтузиазма ретировался с ольховой коряги, постоял какое-то время в нерешительности на прибрежном песке, полон горячего желания вышвырнуть в озеро ненавистную телефонную трубку, но совладал с собой и тяжелым ходом направился к давно уже поджидавшим у командирского шалаша однополчанам. С неохотой взбираясь по береговому откосу, он невольно вспомнил воздушное кружение легкости, с которым совсем недавно спускался к озеру, и в который раз убедился, что жизнь весьма капризная девка и не всякое легко и благодушно начавшееся дело предполагает удачный исход.

По итогам своего довольно продолжительного отсутствия, Чапаю предстояло каким-то фантастическим образом преподнести ординарцу правдоподобную версию пропажи свадебного подарка. Если сейчас подойти к столу и выложить правду, что это беспардонный Всевышний умыкнул царское колечко, откровение будет выглядеть до неприличия бессовестно. Петька ни за что не поверит и решит, что командир зажилил дорогую вещицу. Кроме прочего, ему предстояло сделать необходимые распоряжения по организации сегодняшнего идиотского ужина. Объясниться, без посвящения в свою тайную связь с Создателем, понятное дело, уже наверняка не получится. Но как преподнести эту забавную новость без признаков сумасбродства, Чапаев не представлял. Поэтому Василий Иванович рассудил отложить все разборки до вечера, с надеждой, что после визита злополучных гостей, многое должно разрешиться самим собой.

На подходе к центральному пеньку, Чапая приветствовала вертлявая собачонка, которая, радостно подвизгивая, так и норовила чиркнуть хвостом по хромовому глянцу генеральских сапог. Комдив дружелюбно присел на корточки, взял псинку на руки, погладил, пригорнул ее теплое тельце и от всей души позавидовал собачей безмятежности. В связи с чем вспомнил справедливое замечание Создателя, что иная болотная жаба бывает счастливее многих, бестолково озабоченных своею персоной людей. Подойдя вплотную к ожидавшим его в нетерпении сослуживцам, он пустил собачонку на волю и нарочито беспечно сообщил, что с царским кольцом все в порядке, оно действительно принадлежало венценосной дочурке, но есть еще один деликатный момент, о котором Петька узнает лишь вечером.

Надо заметить, что намек на какой-то деликатный момент не оказался для ординарца полным сюрпризом. Одно только необъяснимо долгое отсутствие комдива вызывало справедливое подозрение, не говоря уже о всем услышанном далее.

— Сегодня вечером, к нам в Разлив пожалуют на ужин необыкновенные гости,— многозначительно поставил на вид Василий Иванович.— Наберитесь терпения, люди прибудут очень почетные, они наверняка помогут разобраться с Петькиным свадебным подарком, и я полагаю, что не только с ним одним. По всему вижу, вечер обещает получиться не скучным, принесет нам немало свежих впечатлений и неизгладимую память на будущее. В этой связи принимайте к исполнению неотложные командирские распоряжения. Денщику приказываю подготовить полную комплектацию для варки рыбацкой, по высшему классу ухи, такой, что у казаков исстари «царской» зовется, и побеспокоиться на счет доброго первача. Только не такого, каким в прошлый раз оказался, после которого у меня двое суток башку отрывало. Если меня такой гадостью почивают, представляю, каково рядовым красноармейцам приходится. А ты, Петро Парамонович, уж будь добр, приведи себя в надлежащий порядок, больно вид у тебя последнее время какой-то всегда затрапезный. Ты кто таков есть? Ты боец Красной армии, личный мой ординарец, наконец, можно сказать образцовое лицо всей дивизии. Сходил бы на озеро, что ли, побрился, помылся как следует, на нюх не переношу от бойца кобылячьего запаха. Пора, знаешь, становиться благороднее что ли, мы же за светлую, красивую жизнь ведем борьбу в огне революции.

«Интересная канитель получается,— подумал про себя ординарец,— у командира совсем чердак прохудился. Сколько мы этих благородных за штабом к стенке поставили, а теперь самим благородными сделаться сдуру советует, чтобы и нас следом, под стенкой, как кур перехлопали. Если так дальше дело покатит, наши с Чапаем дорожки и впрямь разойдутся».

— Так ведь были же в России господа благородные, Василий Иванович,— напомнил на хитром глазу отнюдь не растерявшийся ординарец, доставая из кармана галифе такой же как и у Чапая, расшитый бисером кисет.— Много было, может зря мы усердствовали, может, следовало оставить белую кость на развод хоть маленько? Хороший хозяин завсегда оставит пару холеных свиней для приплоду.

После Петькиных заявлений, за версту смердящих белогвардейщиной, глаза комдива без бинокля округлились до габаритов оптических стекол. «Час от часу не легче,— подумал про себя Чапай,— вот идиот, тянет же дуралея в большую политику, и минуты не живется спокойно, таки угодит на гачек в контрразведку».

— Ты поболтай у меня, башка бестолковая,— не замедлил осадить пустобреха Чапай, -благородные разные бывают. Мы из пролетарской и крестьянской бедноты таких защитников революции воспитаем, что царским гвардиям и не мечталось. Белые офицеришки к нашим новым лихим командирам и в денщики не сгодятся. Разве что Кашкету в подручные, самовары или сапоги начищать,— слегка юморнул, похлопывая по плечу денщика, Василий Иванович.— Вот бы возглавить тебе ансамбль балалаечников из белого офицерства, было бы где в полную мощь развернуть пролетарское дарование.

Петька, мастерски заворачивая из газетной осьмушки заготовку под «козью ногу», философски заметил:

— Трудновато будет из пролетарской бедноты по настоящему благородных командиров для революции наколбасить.

Потом, распалив не торопясь самокрутку и сделав пару глубоких затяжек, продолжил мечтательно:

— Это же каждому суконные портки подавай, рысаков дорогих, да золоченых сабель с эполетами понавешивай. Еще к французскому языку пристрасти, научи шикарно с бокалов шампанское пить, да с бабами по-кавалерскому обходиться. Денег на все это уйма потребуется, заморишься даже считать сколько. В нашем полку на кадровых сборах поручик благородный служил, так у него один только золотой портсигар дюжину тельных коров стоил. Представляете, если в Чапаевской дивизии за каждым бойцом по дюжине буренок выстроится, перед таким македонским нашествием любой противник дрогнет, без боя падет.

Не понятно, то ли в шутку, то ли всерьез вывалил на всеобщее обозрение свои отнюдь не ординарные соображения посоловевший от крепкого самосада стратег.

Василий Иванович, озадачено почухав затылок, с нескрываемым удивлением посмотрел на забалдевшего мечтателя, даже не предполагая в своем ординарце таких фундаментальных знаний о военном искусстве.

— Может ты еще фалангу из озерных жаб выстроишь, шалопай македонский,— приструнил ординарца Чапай.— Прекрати балаган, нечего дурачком представляться, немедленно отправляйся в расположение, выполнишь боевое задание. Найдешь в пулеметной роте кашевара Арсения, закажешь от моего имени добрых харчей для вечернего застолья. Обязательно добудь свежий икорки и балычка осетрового, впрочем, не мне тебя учить, сам разберешься. А вечерком, в полной выправке, приходи вместе с Анкой в Разлив. Ихнее благородие, которое на ужин пожалует, без прислуги жрать не приучено. Пущай пособит у стола, поухаживает, повыписывает гладкой задницей перед белой дворянской костью. И это все, принимай к исполнению, как боевой командирский наказ.

Петька с готовностью вихрем поднялся из-за стола, сделал под козырек и строевым шагом поспешил к коновязи, исполнять боевое задание. В одно касание метнул свое крепкое тело на жующего сочную зелень коня, дал ему шпору и тот, сплюнув зеленую пену, галопом помчал седока.

Между тем, отсутствие золотого перстенька и сомнительные намеки на каких-то необычайных гостей, не очень веселили ординарцу душу. Подозревать комдива в крохоборстве до сегодняшнего дня не было веских причин, но ведь люди меняются, разные наступают порой времена. Тем более, что в последний месяц с Чапаем творится что-то явно неладное. Часто бывает задумчив, зачем-то уединяется и все больше ехидненько улыбается, как будто таит в себе что-то. В любом случае, если зажилит колечко, ни за что не спущу, обязательно поквитаюсь. То ли коня, то ли шашку упру среди ночи. Я ему не Кашкет, не привык в дураках оставаться.

Вот в таком боевом настроении, Чапаевский любимец проследовал в расположение победоносной дивизии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *