Вам возвращаю Ваш портрет. Часть I. Глава третья

Читателю, дабы свободно ориентироваться в оперативной обстановке, полагается знать, что легендарная Чапаевска дивизия, в которой выпала редкая удача нести почетную службу красноармейцу Чаплыгину, являлась не совсем обычным армейским формированием. Дивизия, разумеется, была ударной революционной группировкой и принимала активнейшее участие во всех фронтовых баталиях, но она еще была и особого рода учебно-тренировочной базой, на которой верховное командование отрабатывало самые перспективные заделы пытливой стратегической мысли. В полках без устали отрабатывались прогрессивные новшества, помогавшие поднимать боевой дух и военно-патриотическую выучку всего личного состава. И это наряду с настойчивым освоением секретных образцов военного оружия, небывалой поражающей мощности. В самом штабе дивизии ни на минуту не затихал широкий поиск свежих идей, способных отвечать задачам революции. Любой штабной писарь пребывал в постоянной готовности выдавать на гора фантастические проекты, в сравнении с которыми все старые военные доктрины отступали на задний план, выглядели убого и беспомощно.

Чего стоила одна только грандиозная программа, развернутая на базе второй экспериментальной конюшни, под руководством известнейшего селекционера-новатора Розенблада Моисея Христофоровича. Исследователи, что называется, со дня на день ожидали появления на свет уникального потомства из-под каурой красавицы Насти, которое должно будет положить начало элитной породы длиннотуловищных боевых рысаков с багряными хвостами и гривами. На хребтинах этих знатных чудо-коней свободно сможет размещаться от четырех до семи хорошо вооруженных красных всадников. Предполагалось на крупах несокрушимых богатырей закреплять по станковому пулемету, в результате чего практически возникал безрельсовый бронепоезд, способный в глубоких тылах крушить и деморализовать любого противника. Уже композиторы написали, а духовые оркестры на память разучили специальный гимн победителей, для приветствия ожеребившейся Насти и серьезно ставился вопрос о сооружении героине при жизни бронзового изваяния.

Параллельно разрабатывались сразу две модификации ударных комплексов, для дневного и ночного ведения боевых действий с применением никелированных автомобильных фар. Некоторые сожаления вызывало досадное обстоятельство, что фар пока еще импортного производства, завезенных с империалистических фабрик до неприличия прогнившего Запада. Хотя для критических ситуаций, во время буржуйских экономических блокад, не исключалась возможность использования доморощенных керосиновых фонарей. Моисей Христофорович бесконечно гордился своим уникальным стратегическим детищем и повергал в смятение даже бывалых корифеев военного искусства. Командование в нетерпении торопило генерального конструктора, но тот был упрям, как египетский фараон и непоколебимо стоял на своем, дескать, дайте срок, мы еще утрем сопли этой белогвардейской сволочи, покажем им, где даже раки не шибко зимуют.

В непрекращающемся академическом поиске, в азарте делового соперничества, никто не хотел уступать. Поэтому в четвертой краснознаменной конюшне немедленно развернули свой интеллектуальный плацдарм, под руководством корифея недремлющей ветеринарной мысли Коценбаума Александра Соломоновича. В обстановке строжайшей секретности, огородив конюшню тремя рядами колючей проволоки, отечественного без сомнения производства, там приступили к выведению уникальной ахалтекинской породы недюжинных боевых коней о семи ногах. Лазутчики со второй экспериментальной конюшни ухитрились под покровом ночи пробраться к тусклому оконцу денника и разглядеть под светом лампы «летучая мышь» всамделишную пятую ногу, откровенно просматривающуюся под брюхом известного всей дивизии буланого производителя Герострата. Справедливости ради надо сказать, что пятая нога пока еще не была так велика, как остальные четыре, но то, что она уже прорезалась и порой болталась, словно обрубок оглобли, видно было даже невооруженным глазом. Сам Александр Соломонович со дня на день обещался наведаться в штабную кузню, чтобы там заказать триумфальную подкову на пятое копыто. Одним словом, прогрессивная жизнь в дивизии кипела, как лапша в казанах полковых кухонь.

Для совершенствования командного и рядового состава, привлекался и использовался весь положительный опыт накопленный человечеством, непосредственно от времен динозавров до залпа «Авроры» включительно. В этой связи не оказались обделенными должным вниманием даже церковные священнодействия. Известно, что в монастырях, во время принятия пострига, послушникам полагается выбирать себе новые имена, как поруку вступления в целомудренную, непорочную жизнь. Этим актом принявшие постриг послушники как бы отмежевываются от греховного прошлого и начинают жизнь, что называется, с чистого листа. Неутомимые борцы за пролетарское дело не просто подхватили эту красивую духовную традицию, но возвели ее на высшую ступень совершенства. Многие революционеры принялись энергично отказываться от наследственных родительских фамилий и присваивать себе новые, прогрессивные имена. Не один только Лев Давыдович Бронштейн в одночасье сделался Троцким, но уже половина дантистов дивизии гордо величали себя непоколебимыми Сидоровыми. Некоторые, особенно продвинутые в локтях революционеры, даже умудрились освоить обратный обряд пришивания.

Не ведающий устали Александр Соломонович и здесь проявил небывалую находчивость, ведь некоторым приходилось по несколько раз заменять подгулявшую фамилию и тогда неоднократно вынуждены были отпарывать крайнюю плоть. Понятное дело, что святыня потихоньку истончалась, не выдерживала бесконечных перелицовок. Поэтому неутомимый новатор блестяще разработал и сконструировал почти незаметную молнию, для очередного преображения. Захотел, например, сделаться Кудияровым, шморгнул замочком — получи деревня трактор. Захотел снова объявить себя Коценбаумом, шморгнул в другую сторону замочком — опять красота, только бы руки не заморились. Удобно чрезвычайно, никаких лишних хлопот, и главное, всегда находишься на самом стрежне идеологических стихий. Памятник за эту незаурядную находчивость на родине новатора ставить пока еще не осмелились, но возможность присвоения почетного звания «Дважды сюрприз пролетарской революции» активно обсуждалась на закрытых партийных конференциях.

Не всеми бойцами и не сразу с энтузиазмом воспринимались и поддерживались смелые прогрессивные начинания. Кое-кто старался продолжать жить по старинке, трусливо открещиваясь от учения классиков марксизма. Специально для проведения в широких массах разъяснительных работ, из центра в дивизию был прислан полномочный нарочный с филигранно пристрелянным маузером и большой чернильной печатью, по фамилии Фурманов, в миру — Дмитрий Андреевич. Это был очень крупный специалист по налаживанию и обустройству человеческого счастья среди несмышленого рядового состава и, вообще, по организации строевого порядка в отдельно взятой дивизии. С первых дней своего пребывания в должности, Дмитрий Андреевич исключительно рьяно принялся за проведение глубоких экономических преобразований.

Потому что любая революция, это, прежде всего, коренная реформация общественных экономических отношений. В полном соответствии с революционным пылом несгибаемых большевиков, комиссар составил и приступил к реализации генерального плана прогрессивных реформ. План этот, в самом общем виде, сводился к затейливым конфигурациям на предмет, что у кого следует отобрать, кого облагодетельствовать, кому пообещать пронзительно светлое будущее, а кому предоставить будущее незамедлительно, за сараем, у краснокирпичной стеночки.

Грандиозные преобразования начались с того, что для бурного процветания дивизии решено было в кратчайшие сроки разбудить творческую инициативу могучей прослойки рядового состава, так сказать, подтолкнуть позитивные перемены снизу. Бойцам в этой связи рекомендовалось создавать частные и кооперативные предприятия по перелицовке хомутов и седел, и даже по пошиву ременных вожжей и уздечек. Смело предлагалось не замыкаться в малом бизнесе, а организовывать средние и даже крупные производственные мощности по изготовлению новейших образцов конской сбруи, по возможности, с блестящими заклепками, с кистями и бубенцами по всему ассортименту шорных изделий. При этом снимались любые ограничения роста, позволялось расширяться до комплексных трестов и холдингов, национальных концернов, вплоть до закрытых акционерных обществ под грифом «государственная тайна».

Люди, подхваченные ветром революционных перемен, в едином порыве освоили доходные конско-экипировальные профессии и за короткий срок настрочили горы, пахнущей свежей сыромятиной, конской сбруи. Воодушевленные бойцы с утра до ночи, в полном составе со своими многодетными семьями, сидели рядком под конюшнями на камушках, высматривая голодными глазами залетного покупателя. На первых порах, особенно шустрые красноармейские женки, на всякий случай слегка подворовывали друг у дружки ходовой товарец. Но когда окончательно убедились, что никто в дивизии покупкой конской сбруи не интересуется, махнули рукой и дружно потянулись на объездную дорогу, в поисках легкого заработка. Но и там, за отсутствием модельных кондиций и должной квалификации, фортуна показала язык мало востребованным краснокосыночным путанам, практически как на знаменитом портрете красавца Эйнштейна. Вездесущий Фурманов, словно баба-яга в ступе, метался по дивизии, бил себя по орденам и убеждал стариков, сопливых детишек и несостоявшихся жриц любовных утех, что осталось потерпеть самую малость и реформы возьмут свое, щедро отворяя рога изобилия. В целях наглядной агитации, Дмитрий Андреевич возил с собой на тачанке огромный бивень мамонта, сделанный по заказу местным краснодеревцем из ствола липового дерева. Наглядное пособие действовало безотказно успокоительно, каждый примерял на себя, как долго сможет жить припеваючи, в компании с таким исполинским кладезем изобилия.

Натурально и прославленные корифеи трудовых будней, Моисей Христофорович с Александром Соломоновичем, не щелкали почем зря ушами. Они, посовещавшись, тихонечко приватизировали напополам все четыре дивизионные конюшни и положили называть их пролетарским научно-производственным комплексом. Здесь каждый сознательный боец, независимо от вероисповедания и партийной принадлежности, мог спокойно, за умеренную плату, получить перед боем в аренду приглянувшегося рысака. Специально, для удовольствия красноармейцев, был разработан душевный ритуал передачи во временное пользование боевого коня, под гитарный перезвон и мужественно-слезоточивое пение жеребячьего доктора Коценбаума. Ритуал был настолько сердечным и трогательным, что некоторые, не в меру сентиментальные лошади, не совладав с собой, падали со всех четырех копыт от переживания в обморок.

Вырученные от научно-производственной деятельности деньги, все до единой копеечки, целевым образом направлялись на развитие глобальной теоретической базы пролетарского предприятия, для успешного завершения новаторских изыскательных работ. С этой же целью, неутомимые энтузиасты, не щадя ни здоровья, ни сил, без устали посещали заморские страны, участвовали на международных лошадиных аукционах и выставках. Выступали с научными докладами на ветеринарных коллоквиумах, одним словом, делали все возможное, чтобы качество поголовья их пролетарского комплекса ни в чем не уступало лучшим мировым стандартам.

Сам Дмитрий Андреевич, как непосредственный разработчик и вдохновитель небывалых реформ, в бурном потоке экономических новаций незаметненько соорудил закрытое акционерное общество с застенчивым наименованием «Промнавоз». Так себе, ничем особенно не выделяющееся компактное предприятие по изготовлению и реализации печного топлива. Работа на производстве была организована следующим незамысловатым образом. Регулярно, из всех полковых конюшен, а так же общественных и частных скотных дворов, по утвержденному партийным активом списку, дежурившими бойцами свозился на центральную усадьбу свежих кондиций еще тепленький навоз и складировался в гигантскую дубовую бочку. В емкости все это счастье заливалось чистейшей родниковой водой и, при помощи специальных удобных лопат, тщательно вымешивалось работниками до состояния необходимой технологической кондиции. Пару часов подготовленная горючая смесь выдерживалась по рецептам старинных шампанских вин и затем, по стальным трубам, проложенным глубоко под землей, готовое печное топливо прокачивалось мощными турбонасосами в соседние дивизии, где неизменно пользовалось коммерческим спросом.

Иные Чапаевцы, в простоте душевной наивно полагали, что кроме основных держателей промнавозовских акций, имена которых вспоминать и произносить вслух считалось очень дурным тоном, частью дивидендов смогут воспользоваться и рядовые красноармейцы, особенно из тех, кто круглыми сутками ворочали деревянными лопатами в дубовой бочке. Однако доходы каким-то фантастическим образом прокачивались вместе с предметом торговли по тем же подземным трубам в соседние формирования и оседали на безымянных казначейских счетах. Комиссар только беспомощно разводил руками и клятвенно обещал на партийном собрании возвести стометровую каланчу, чтобы смотрящие дозорные тщательно отслеживали каждую пролетарскую копейку, не упуская из виду ни одного, окропленного трудовым потом революционного рубля.

Последнее время, хранящиеся в строгой секретности сведения о наличности промнавозовских финансов, не от праздного любопытства тревожили Петьку Чаплыгина. Впереди предстояли немалые свадебные расходы и он, как законный держатель акций, с надеждой рассчитывал на справедливую материальную поддержку. Женитьбу отгулять мечталось такую, чтобы капелевцы остервенели от зависти и даже подумали, что это еще один штурм Зимнего предприняли озверевшие красноармейцы.

Для полноты биографии колоритной персоны Чапаевского фаворита, необходимо отметить, что Петька Чаплыгин пользовался у однополчан заслуженным почетом и уважением. Его любили за легкий нрав, за безупречное мужество и, конечно, за тесную близость к легендарному комдиву. Многие красноармейцы свои личные просьбы адресовали Василию Ивановичу непосредственно через ординарца и, как правило, Петьке удавалось добиваться положительного их разрешения. При всем этом личные отношения между Чапаевским фаворитом и забранным в кожаную тужурку комиссаром, не складывались фатальным образом. Их обоюдная неприязнь возникла немедленно, сразу же после первого знакомства, что, вообще говоря, было вполне закономерно. Слишком прямолинейно и нахраписто вел себя ординарец, при крайне деликатной и трепетной формации большевистской души товарища Фурманова. Это был тот самый классический случай, когда гусь свинье не товарищ.

Дмитрий Андреевич нюхом чуял, что ординарец сомнителен на счет верности идеалам революции и потому возмутительна была его причастность к когорте счастливых обладателей промнавозовских акций. Подобное положение, с точки зрения мировой революции, являлось вопиющей несправедливостью. Однако близость лихого рубаки к легендарному комдиву не позволяла до поры навести в этом щепетильном вопросе надлежащий пролетарский порядок. При любой возможности, по ходу дележа доходной части промнавозовских акций, Фурманов всячески урезал Петькину долю, однако денег, которые с легкостью отваливались ординарцу, все одно с лихвой хватало на безбедную жизнь. Комиссар загодя ожидал, что жених припрется просить денег на объявленную свадьбу и внутренне наслаждался предстоящей возможностью поиздеваться над хамоватым засранцем, продемонстрировать ему несокрушимую силу ленинских идей.

Петька Чаплыгин в чудесном душевном расположении, после выпитых пары кружечек жигулевского пива, шествовал по центральной улице уездного города Лбищева, густо увешанной красными стягами и агитационными транспарантами, отчаянно голосящими о надвигающемся коммунистическом изобилии. По всему видно было, что Фурманов понапрасну времени не терял и на мелкие подачки от матушки природы не рассчитывал. Почти на каждом кривом заборе красовались гигантские плакаты с изображением восходящего солнца, над головами подпрыгивающей от счастья детворы, и революционным призывом: «Ты, лично, помог Отечеству с заготовкой стратегического сырья?» или «Каждое ведро стратегического топлива приближает нас к коммунизму». По улицам революционного Лбищева несли караул специальные наряды снайперов, которые шныряли с дробовиками наперевес и ссаживали с катушек залетных дворняг, норовивших, задрав заднюю ногу, бесстыже осквернить священную классику марксизма-ленинизма. Истреблению подвергались не только четвероногие диверсанты, нельзя было забывать и про всяких летающих вредителей, готовых в любую минуту подвергнуть агитационный арсенал внезапным картечным атакам.

Уже на дальних подступах к комиссарской резиденции, Петька с любопытством стал отмечать разительные перемены, произошедшие во внешнем оформлении главного фасада большевистской цитадели. Радикальной этой реконструкции предшествовали громкие идеологические баталии. Дело было в том, что сразу же по прибытии в дивизию, Дмитрий Андреевич распорядился вывесить на фронтоне парадного крыльца большевистского форпоста внушительных размеров портрет Карла Маркса. Не все красноармейцы сразу признали в бородатом дядьке вождя мирового пролетариата. Кое-кто решил по старинке, что это образ Николая Угодника освящает высокое присутственное место и на всякий случай украдкой благословлялся крестным знамением. Иконописное изображение Мирликийского Чудотворца издавна почиталось на Руси, поэтому справедливо на равных соперничало с портретами пролетарских вождей. Почитание вывешенного Фурмановым образа дошло до того, что самые отчаянные богоносцы, под покровом глубокой ночи, забрались на фронтон и обрамили портрет Карла Маркса в старинный церковный киот.

Фурманов, разумеется, не смог равнодушно снести подобное издевательство над гением всего прогрессивного человечества, он таки принял волевое решение и вывесил на подмогу Карлу Марксу еще и портрет Фридриха Энгельса. Разместил их аккуратненько рядышком, пришпандорил гвоздями для ковки коней и распорядился забрать пространство вокруг нарядным красным сатином. Много раз отходил на почтительное расстояние, придирчиво изучал общую панораму и результатом остался вполне удовлетворенным.

Удивительное дело, но по дивизии поползли издевательские слухи, будто покончивший с атеизмом комиссар вывесил на фронтоне крыльца своей резиденции сразу два священных образа — апостола Петра и апостола Павла. Еще больше объявилось охотников, уже не таясь осенять себя крестным знамением, проходя мимо грандиозного храма политического просвещения. В завершение нашлись как всегда доброхоты, которые глухой ночью, под праздник Воздвижения Животворного Креста, обрамили таки оба портрета в старинные церковные киоты, с блестящей шумихой из медной фольги.

Тогда Дмитрий Андреевич, со своей стороны, пошел на радикальные меры и вывесил над крыльцом, посреди Маркса и Энгельса, портрет улыбающегося Владимира Ильича. А чтобы ни у кого в голове не возникло соблазна косить на церковную троицу, комиссар нарочито подобрал знаменитый портрет Ильича в залихватской кепке. И вот эта роскошная ленинская фурага явила собою апофеоз торжества научного атеизма. В самом деле, нельзя же было предположить, что церковные иерархи вконец побесились и приобщили к лику святых улыбающегося подвижника в шаромыжной кепке. Мужики, которые раньше благоговейно крестились на образа, стали с проклятием плеваться в сторону большевистского крыльца, чем доставляли немало душевных удовольствий непобедимому Фурманову.

Тягомотина с портретами коммунистических вождей, к несчастью, на этом не окончилась. Вот уж воистину — пришла беда, отворяй ворота. Какой-то мерзавец подрисовал среди ночи Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу точно такие же шаромыжные кепки, как у Владимира Ильича. Но самое возмутительное, что с козырьками, смотрящими в разные стороны. Может быть, в самих фурагах и не было ничего оскорбительного, все-таки ленинский стандарт, но вот то, что козырьки у всех трех вождей были развернуты в противоположные стороны, сразило наповал кожаную тужурку. Трясущийся от гнева комиссар, лично вскарабкался по приставной лестнице на фронтон, и записал плакатной гуашью издевательские головные уборы.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что меньшевики не оставят дивизию в покое и будут продолжать идеологические диверсии. Но, чтобы ни одна контра не имела возможности подобраться к фронтону, комиссар распорядился намотать вокруг портретов вождей побольше колючей проволоки, в качестве ажурного декоративного орнамента. Опять несколько раз отходил от крыльца на различные расстояния, придирчиво изучал общую панораму. И был окончательно удовлетворен своей незаурядной находчивостью, потому что публично, фактически на глазах всей дивизии одержал блестящую викторию, в беспощадной идеологической борьбе с врагами мировой революции.

Петька непроизвольно замедлил ход перед крыльцом большевистской цитадели, до самых ушей разинул от удивления рот, обнаружив в просветах колючей проволоки новоявленную троицу. Он, для страховки, даже огляделся по сторонам, чтобы окончательно сориентироваться на местности, ведь чего не бывает с похмелья, можно и маршрут с бодуна перепутать. Но, ни выпитое накануне, ни сегодняшняя пара жигулевского, не нарушили маршрутный расчет ординарца, он стоял в аккурат перед крыльцом Фурмановской резиденции. Проволока на фронтоне была намотана так искусно, что сразу трудно получалось сообразить, кто именно находится за колючкой, коммунистические вожди или смотрящие на них ротозеи, и с какой стороны, собственно говоря, находится настоящая воля. Особенно настораживал молодцеватый Владимир Ильич. Была в его азиатском прищуре надежная вертухайская хватка, говорящая, что шаг в сторону или прыжок вверх, считается наглой попыткой к побегу, со всеми без промаха вытекающими последствиями. Видавший не слабые виды, отчаянный конник даже немного замешкался у дверей, ноги сами противились заворачивать в эту экзотическую контору. Деваться, однако, было некуда и ординарец все-таки переступил порог большевистского святилища.

В приемной у комиссара, с забранным в решетку окном, за покрытым кумачом двухтумбовым канцелярским столом, правила бал краснокосыночная большевичка Фуксина Люся. Незлобно именуемая среди личного состава, большей частью от скуки и зависти, «красноподстилочной лярвой». Если к общему колориту революционного кабинетного устройства присовокупить беспощадно красные Люськины щеки и губы, может вполне показаться, что посетителям идеологической цитадели какой-то волшебник напяливает солнцезащитные с красными стеклами очки. Все здесь было тотально окрашено цветом алой зари, практически, как у негра в прихожей. Петька вальсирующей походкой подкатил к улыбающейся секретарше, изобразил неполный реверанс и вручил из-за спины предусмотрительно заготовленный букет полевых цветов.

— О любви не говорю, Люсьена, знающие люди вчера мне на ушко шепнули, что о ней все давно уже сказано,— артистически кривляясь, юморнул ординарец.— У вас здесь все настолько художественно, такие декоративные узорчики на фронтоне заплетены, что клянусь Парижской коммуной, расставаться не захочется. Проволочка очень трогательно применена и, главное, отменного качества. Самое время подавать по инстанциям рапорт о переходе к вам на почетную службу. На большие чины не замахиваюсь, но хотя бы ночным сторожем, караульную вахту нести, счел бы для себя за великую честь. И уже без иронии, кивая в сторону плотно затворенных дверей таинственного Фурмановского кабинета, лихой ординарец поинтересовался,— у себя?

— У себя,— утвердительно ответила Люся, шаловливо прикрывая лисью мордочку полевыми цветами. И положив указательный пальчик на сладкие губы, тихонько добавила,— но очень занят.

— Знаем, как и чем они занимают себя. Хорошо если очередное нашествие на недораскулаченных мужиков затевают, хлебушек промышляют для голодных бойцов, а то ведь наверняка в домино с каким-нибудь придурком режутся.

— Ну почему Вы такой грубиян, уважаемый Петр Парамонович? Присядьте, пожалуйста, на свободное место, скрасьте своим присутствием печаль моего одиночество,— игриво скокетничала секретарша.— Я непременно доложу о Вас, а Вы пока сердечно поведайте несчастной женщине, что в большом мире творится и каково оно нести лавры счастливого жениха. Это же представить без слез ну никак невозможно, какую невосполнимую потерю несет женская половина личного состава дивизии.

Петька вальяжно, по-домашнему развалился на предложенном стуле и, с нескрываемым удовольствием протянул свои ладные атлетические ноги, обутые в щегольские хромовые сапоги. Они хотя и были днями экспроприированы с пристреленного белогвардейского есаула, зато имели блестящие гравированные шпоры, стальные подковки и сделались предметом зависти многих штабных удальцов. Чего только не предлагали ординарцу в обмен за этот знатный, несравненный трофей.

— Не думаю, что Вы так безнадежно одиноки, мадам, такие сладкие женщины не должны и не могут оказаться в забвении,— рассыпался в комплиментах Петруха.— И давайте серьезно. Я понимаю, что существуют недоступные для среднего состава военные тайны, но все-таки поведайте, с кем так душевно воркует за закрытыми дверями Ваш драгоценный патрон и почему они до сих пор еще не обтянуты красненькой драпировочкой. Специально разработаю в тылах у противника войсковую операцию, раздобуду багряного софьянчика, постараюсь, чтобы лучшей, непременно козлиной кожицы и лично устраню непорядок.

— Какие могут быть в дивизии секреты от искусителя и разрушителя дамских сердец, и какой же Вы на самом деле ехидненький, Петр Парамонович, а еще первым кавалером на селе называетесь,— вторя ординарцу, ответила смышленая барышня.

И уже доверительно, являясь ближайшей подружкой пулеметчицы Анки, по-приятельски сообщила жениху, что к Фурманову третий день кряду наведывается благочинный протоиерей Наум.

На то были уважительные государственные причины. К предстоящей годовщине великого Октября, кровь из носу, требовалось закрыть две из пяти действующих в приходах благочинного церквей. Дмитрий Андреевич давненько присмотрел хозяйским оком каменный трехпрестольный храм в соседней деревне Матвеевке, с точки зрения расширяющихся производственных мощностей «Промнавоза». Неуклонно нарастающие объемы поставок жидкого топлива, остро нуждались в просторном сухом помещении, для приема и складирования стратегических сырьевых ресурсов. К тому же комиссару приятно согревала душу трогательная перспектива хранения деликатного продукта непосредственно под покровительством целителя и великомученика Пантелимона, в светлую память которого был освящен центральный престол соборного алтаря.

Незадача проистекала вот по какой причине. В Матвеевке правил службу добрейший свояк благочинного и отец Наум под всякими предлогами старался переложить попечительное внимание Фурманова на большую, тоже каменную церковь в селе Ракитном. Там, между прочим, настоятельствовал заклятый недруг и соперник протоиерея, некто целибатник Никодим. Еще при старом режиме, на епархиальных собраниях, принципиальный Никодим бесцеремонно обличал Наума в непомерном возлиянии горячительного и всячески препятствовал получению наградного, с самоцветными каменьями креста. Теперь подворачивался удобный повод продемонстрировать супостату библейскую мудрость: «мне в отмщение — аз воздам».

В прилежно оформленных списках протоиерея Наума, по каллиграфиям которых в самое ближайшее время не в меру ретивое духовенство предполагалось отправить по дальним таежным скитам, на молитвенную заготовку дровишек, целибатник Никодим неизменно оказывался под первым номером. В параллельных списках, добросовестно составленных отцом Наумом, для предстоящего паломничества избранного духовенства на поиски небесной благодати в ореоле северного сияния, Никодим занимал опять-таки почетное, заглавное место.

Но для комиссара этот самый целибатник приходился постоянным партнером для вечерней игры в подкидного дурака.

При этом надо иметь ввиду, что Никодим, по собственной инициативе, сдавал карты в обоих случаях, кто бы не оставался в дураках. Таким образом, на лицо обнаруживалась досадная несогласованность заинтересованных сторон. В гордиев узел завязалась вечерняя карточная игра с предстоящим паломничеством по святым местам безупречного напарника. Переговоры растянулись на три долгих дипломатических дня, с бесконечными дебатами и успокоительными возлияниями. Дмитрий Андреевич в состоянии был, разумеется, с позиции силы, одним кавалерийским наскоком, распотрошить этот гордиев узел, но ему положительно требовалось сохранить дружеские отношения, как с целибатником Никодимом, так и с протоиереем Наумом, который регулярно баловал комиссара деревенскими гостинцами. Вот и сегодня, после Люськиного доклада о прибытии Чапаевского фаворита, они скоренько доедали принесенную благочинным вареную курицу, соленые грузди, пирожки с потрохами и допивали, чего Господь послал, для смирения мятежного духа.

Нельзя сказать, что комиссар излишне встревожился визитом ординарца, но, тем не менее, деловое застолье пришлось закруглять раньше времени. Спустя четверть часа кабинетное затишье отворилось, и в дверном проеме предстал во всем своем великолепии раскрасневшийся протоиерей Наум, с роскошной физиономией, о которой в народе говорят, что она заточена под лопату. Предстал в засаленном, нестиранном еще с благословенных императорских времен подряснике, с наградным возлежащим на сытом брюхе крестом, осеняющим самое дорогое достояние священства. Науму самому на мгновение показалось, что он находится посреди царских врат на архиерейском выходе, с готовностью огласить хоть малую, хоть большую ектенью. Со стороны заметно было, что благочинный сделал даже пару непроизвольных движений правой рукой, как во время служебных каждений, но тут же спохватился, и добродушно поприветствовал командирского ординарца, с готовностью потискать его в отеческих объятиях.

Петька, без видимых признаков желания подойти под благословение, лениво оторвал свое седалище от пригретого стула. Он выпрямился в полный рост, преклонил смиренно голову, потом хитро подмигнул благочинному и с нескрываемой иронией посочувствовал.

— Вы все поститесь, отец Наум, плоть свою, не щадя, истязаете, по всему видно, заживо вознамерились посетить райские кущи. Если понадобиться надежный попутчик, всегда к Вашим услугам. Завалим теплой компанией, последнее время только и думаю, как бы поскорее оказаться в раю. Вам бы сейчас кадильце в зубы, уверяю, грандиозный портрет получился бы. У меня для такого шедевра и название подходящее имеется. Настоятельно рекомендую, назовите парсуну «Спас в подворотне».

У отца Наума, от такой неслыханной наглости, и без того не очень китайские, налитые кровью глаза увеличились до размеров алтарного дискоса, на котором разделывают под заклание жертвенную просфору. Ему захотелось незамедлительно предать анафеме распоясавшегося богохульника, но учитывая, что глумление происходит в смутное время и не на церковном амвоне, отец Наум совладал с собой и промолвил сквозь пегую бороду назидательным тоном.

— Нехорошо, очень плохо, уважаемый красноармеец Чаплыгин, что именно в такой вызывающей форме Вы приветствуете православное духовенство. Вам, как полномочному представителю командования, не совсем удобно делать публичные замечания, но и безмолвствовать по поводу Вашего издевательского безбожия, я, конечно, тоже не стану. Церковь хотя и отделена от государства, но не отделена от народа божия и нам не безразлично, в каком состоянии пребывают бессмертные души наших православных мирян. Поэтому священство всегда будет стремиться к совместной работе с командованием, дабы действовать рука об руку на ниве процветания Отечества. При доброй воле и взаимном расположении всегда можно находить согласованные интересы на этом благородном поприще.

В заключение отец Наум нервически передернул кустистыми бровями и, шепча троесвятие, многозначительно перекрестился. Но и это не все, потому что потом блаженно подвел глаза в гору и, творя молитву, принялся гладить мягкой ладонью позолоченный крест вместе с пузом. Необходимо признать, сделал он это весьма театрально, воистину по Станиславскому.

Петька хотел было оставить без ответа поповскую абракадабру, но как истинный воин не мог позволить себе покинуть поле брани, не сказав последнего слова. Лицо его приняло волевое бескомпромиссное выражение, и он решительно двинул в атаку.

— Не знаю, как кому, но мне с Вами совсем не по пути, многоуважаемый предводитель черного, белого и какого у вас там еще духовенства. Давненько разошлись наши стежки-дорожки. Закон Божий должно быть один на всех, только загривки у нас больно разные и мозоли на разных местах выпирают. Вы давно уже здесь, как в раю обитаете, словно птицы небесные, ни сеять, ни жать не приходится. Остается только портки поскидать и с какой-нибудь Евой под яблонькой забавам неземным предаваться. Вам-то чего в коммунистическое будущее торопиться, вы его для себя на удивление ловко под молитвы старушек состряпали. А нам еще крепко за свое счастье биться придется, церковь за тысячу лет ни одного бедняка из нужды, да из грязи не вытащила.

В дверном проеме, за широкой Наумовой спиной, в перепоясанной портупеями кожаной тужурке, показался по-революционному озабоченный комиссар. Он не стал вмешиваться в каверзный богословский диспут, только заметил увлеченным бесполезной болтовней однополчанам:

— У меня совсем нет свободного времени. Ты, Петька, если ко мне, поторапливайся, служение революции не знает свободного времени. А вы, Люся, срочно подготовьте отчетные материалы о последнем выездном собрании партактива, и, как я уже неоднократно просил, соберите для ознакомления личные дела молодых кандидатов в члены партии. Здесь надо быть всегда начеку, чтобы замаскированный враг из кулачной прослойки не затесался, не проник в наши ряды ненароком.

— Одну минуточку,— заторопился отец Наум,— я только хочу объясниться с командирским ординарцем, сделавшимся по собственной воле моим оппонентом. Сейчас многие наловчились бравировать неуважением к духовенству, пренебрежением к православному исповеданию, даже общества безбожников для молодежи открылись. Не требуется много ума, чтобы разрушить в человеке гармонию с Богом, только это все одно, как заставить горемыку без совести свой век проживать. Мы только делаем вид, что не ведаем, не находим следов бессмертия наших истерзанных душ, но оно обнаруживается на каждом шагу. Вот случится с человеком какая беда или станет он свадьбу с любимой играть, не к безбожникам в клуб постучится, в церкви защит ы будет искать или на венчанье с невестой заявится. Пусть втихую, пусть без широкой огласки, но придет же, стало быть, поступит по зову души. Все это не единожды мною проверено и Вы, товарищ Чаплыгин, не считайте себя таким уж героем. Жизнь обязательно когда-то закончится, а с ней и геройства все Ваши прикроются, поразмышляйте на досуге, что будет потом и будет ли это потом лично у Вас.

Петька враз сообразил, на какую свадьбу намекает оборзевший Наум. Опасную темку рискнул зецепить благочинный, с такими вещами как Петькина свадьба, осмотрительные люди не шутят. Ответ последовал незамедлительно, крайне суровый.

— Венчаться приехать не обещаю, но с невестой на тачанке, вокруг церкви три раза с ветерком проскачу, это дело святое, еще и с пулемета пальнем. Мы на прошлой неделе теплой компанией рождение первого сына у моего дружка обмывали, так из гаубицы по церковному куполу в деревне шарахнули. Должен признать, на этот раз устояла церквуха, деды наши кирпичную кладку мостили на совесть, но ведь еще пара красных соколиков родится и, как пить дать, завалим вашу контору. Теперь, если вы уже завершили молитвы, разрешите пройти.

Дождавшись, когда отец Наум, молча посапывая, опустит с дверного порога свое тучное тело, нахрапистый ординарец проследовал в недра революционного святилища. При этом предусмотрительно затворил за собой тяжелую дверь.

Посреди большой, еще хранящей запах вареной курицы комнаты, насмерть стоял из резного красного дерева стол, густо заставленный по алой скатерти разнокалиберными бюстами вождей мирового пролетариата. Были здесь и миниатюрный Карл Маркс величиной с божью коровку, и незабвенный Жан Жак Руссо, вылепленный самим комиссаром из глины, но больше всех впечатлял рекордный, окрашенный в розовую гуашь Фридрих Энгельс, практически натуральных габаритов. В правом красном углу, рядом с разобранным пулеметом, красовался старинный несгораемый сейф размерами под стать гигантскому Энгельсу, в котором хранилась промнавозовская печать вместе с трудовой общественной кассой. Все остальное пространство безразмерного кабинета, было предоставлено революционной символике. Сплошные «Вся власть советам!» и «Вперед к победе коммунизма!» на голосящих агитационных плакатах, заряжали посетителей нескончаемым оптимизмом и верой в светлый завтрашний день. Эффект солнцезащитных, только с еще более красными стеклами очков, действовал в комиссарском кабинете с нарастающей мощью.

— Ты чего это с попами воюешь? — нарочито весело поприветствовал командирского фаворита товарищ Фурманов.— Давно в боях не бывал, скучаешь по лихой кавалерийской атаке. Понимаю, хорошо понимаю молодой твой задор, застоялись наши резвые кони.

Петька загодя знал, что разговор предстоит не из легких. Чем мягче примется стелить Дмитрий Андреевич, тем ухабистей окажется дорожка к своим законным деньгам. Но не прост, не наивен был ординарец, не с пустыми руками явился к распорядителю промзоновской кассы. Поэтому ответил комиссару, не роняя ни капли боевого задора.

— Ни с кем я не воюю, просто терпеть не могу, когда на сытое брюхо Христом забавляются, с жирными ряхами дораспинают Его. Может на счет Бога и совести благочинный был прав, только сдается мне, что к самому отцу Науму это имеет такое же отношение, как Люськин розовый сарафан к гардеробу Екатерины Великой. Мне еще бабушка говорила, что крест не на пузе, а в душе носить полагается. И еще говорила — чем больше на пузе дорогущих крестов, тем меньше надежды обнаружить их на задворках пропащей души.

Комиссар удивленно вскинул по поросячьему белобрысые брови. Был он весь какой-то неправильно чистый и бесцветный, как вылинявшая гимнастерка. Может от долгого сидения в кабинете, а может от великих переживаний за пролетарское дело кожа на лице комиссара и особенно глаза приобрели водянисто¬бледный окрас. Даже выпитая с отцом Наумом четвертинка матерого самогона и вареная домашняя курица не подтолкнули горячую кровь под его прозрачную кожу.

— Вот ты какой, не перестаешь меня радовать Петр Парамонович. Но позволь поинтересоваться, если ты так серьезно относишься к Богу, то зачем же по колокольням из пушек палить. Я хотя в этих вопросах и стою на твердых революционных позициях, но, как честный человек, должен согласиться, что на грех эта хохма немножечко смахивает.

Фурманов не без любопытства ожидал Петькиного ответа. Разговор неотвратимым образом принимал глубокую идеологическую подоплеку.

— Это, чтобы черти в церквях не прижились,— с абсолютной убежденностью заявил ординарец.— В Бога можно верить или не верить, но нельзя отрицать, что место, где в самом деле обитает Господь, никому не дано осквернить. Если на храме рушится крест, то это говорит лишь о том, что его давно и бесповоротно покинул Спаситель. И надо еще хорошо разобраться, кто именно не по сердцу пришелся Христу.

Дмитрий Андреевич в глубоком раздумье подошел к отворенной форточке, раскурил оправленную в дорогое серебро черешневую трубку и кабинет наполнился густым запахом старорежимного табака, с тонким фруктовым привкусом.

Все-таки славно бывает после сытной трапезы ублажить разомлевшее тело легким дурнопьяном благородного курева. В Капитале, правда, об этом ничего не написано, но ведь и в Библии ничего не написано о пользе Сельтерской воды.

— Мы, Петька, с тобой столько беляков перехлопали, что не только Богу, но и черту служить не с руки становиться,— смачно попыхивая трубкой, с наслажденьем любуясь собой в клубах сизого дыма, изрек комиссар.— Между прочим, мне всегда кажется, что люди охотнее верят в черта, нежели в Бога. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь сомневался в существовании нечистой силы. Как не мудри, но с чертом нам проще, видать, находить понимание. А ты молодец, не ожидал. Тебе бы по хорошему в партийную школу отправиться, не плохой для революции комиссар мог бы наверняка получиться. Хвались, с чем пожаловал?

Таким образом, разговор выкатился прямиком на финишную дистанцию и ординарец с готовностью перешел к решительным действиям.

— Вы, Дмитрий Андреевич, не хуже меня осведомлены, с чем пожаловал, не надо делать вид, будто Вам ничего не известно о нашей предстоящей свадьбе. У Вас же кругом разведка работает, заботу проявляете, радеете о духовной зрелости красных бойцов. Очень видимо переживаете, чтобы мы сослепу мимо счастья своего не проехали. Между прочим, вчера целый вечер Аннушка лично для Вас оформляла персональное свадебное приглашение. Настоящий шедевр приготовила, до чего же ловка в рукоделиях невестушка моя оказалась.

Петька достал из верхнего кармана гимнастерки аккуратно завернутую в вышитый батистовый платок пригласительную открытку. Он трепетно поднес приглашение к носу и, зажмурив от удовольствия глаза, глубоко вдохнул знакомый Анкин запах, волнующе скупожированный из аромата свежего сена с вызовом дешевеньких саратовских духов. После чего вручил шедевр со словами: «Обратите внимание, у самого сердца носил».

Фурманов с понимающей улыбкой принял из Петькиных рук персональное приглашение, бережно развернул батистовый платочек, с вышитыми на нем двумя целующимися голубками, и подчеркнуто внимательно прочитал поэтически торжественный текст. В открытке Аннушкиным каллиграфическим почерком сообщалось о дате бракосочетания и предполагаемом удовольствии от присутствия на нем всеми уважаемого комиссара. При всей дамской изысканности свадебного приглашения, от Дмитрия Андреевича не ускользнула скрытая в нем насмешливость счастливой молодости, дополняемая еще и сознанием собственной безнаказанности Чапаевских любимцев.

— Что тут скажешь, молодцы, хороший пример подаете для молодежи в дивизии. Надо постоянно смотреть в будущее, каждая новая семья окрыляет революцию надеждой, для вас же, не щадя своих сил, пробиваем дорогу прямиком к коммунизму. Вы с Анкой для меня ближе, чем дети родные, готов последним куском поделиться. Желаешь, любой бюст вождя выбирай на столе для подарка, только Энгельса не могу от души оторвать. Советую обратить внимание на Плеханова, уверяю тебя, Анка от радости до потолка прыгать начнет, только бы кровать не сломалась. А на счет денег сразу предупреждаю, в промнавозовской кассе нет ни гроша. Сам рассуди, не хуже меня понимаешь, капелевцы дивизию со всех сторон обложили, мы вынуждены новые магистрали для прокачки печного топлива в землю закладывать. Одних только стальных труб за границей на десять тысяч червонным золотом закупили. Уже хотел и сейф из кабинета в приемную выставить, зря только место в углу занимает, пускай Люська в нем свою губную помаду хранит. Я уже прикидывал, размышлял про вашу долгожданную свадьбу, не знаю, что и делать, как вам помочь. Может, на следующей неделе козу на базаре продам, обязательно поделюсь последней копеечкой.

Петька для себя именно таким и предполагал лицемерный ответ комиссара, поэтому на его физиономии не выразилось никаких разочарований. Больше того, он вплотную подошел к бюсту Фридриха Энгельса и начал с нежностью гладить его роскошную бороду. Мельком посмотрел на Дмитрия Андреевича и попытался представить его точно с такой же бородой. Это вызвало абсолютно неуместную для серьезного разговора смешинку.

— Мы ведь не первый день знаем друг друга,— сказал, давя в себе смех и лишь слегка улыбаясь, жених. Деньги на свадьбу я и сам как-нибудь раздобуду, зачем же козу понапрасну губить. А явился я к Вам, Дмитрий Андреевич, представьте себе, по личному распоряжению командира. Он приказал незамедлительно доставить в Разлив сотню целковых для каких-то секретных военных расходов. Не пойму почему, но просил убедительно, чтобы деньги предоставили в ненавистной Вам царской монете. Похоже, что для важных стратегических целей понадобились, может даже заграничный лимузин решил для политотдела к юбилею революции наконец-то купить.

Фурманов так пыхнул черешневой трубкой, что с горелки даже искры посыпались. Он полностью исключал самодеятельность, Петька не рискнет по собственной инициативе спекулировать на авторитете Чапая. Значит это был самый настоящий заговор, командир принял сторону ординарца и решил своей властью обеспечить расходы на свадьбу. Дело приняло откровенно паскудный, неблагоприятный характер, ведь пока еще комиссар не силен был перечить Чапаевской воле. Он молча отворил тяжелую дверцу крашеного под орех несгораемого шкафа и загородившись от непрошенных глаз своим телом, погрузился в его таинственное чрево. Долго что-то там перекладывал с места на место, мучительно переживая бестолковую трату промнавозовских денег, однако нервно отсчитал десяток царских червонцев.

— Хороший ты парень, Петька,— сказал Дмитрий Андреевич, поворачиваясь к торжествующему победу ординарцу,— только запомни, бывают и лучше. Надеюсь, что все у тебя еще впереди.

Комиссар вынул из ящика письменного стола страничку непрочитанной еще газеты и плотно завернул в нее сложенные столбиком золотые монеты. Слегка подбросил на ладони увесистый тубус и, словно отрывая от сердца, вручил ординарцу. Не молча вручил, но пристально глядя в глаза, высказал благословение:

— На полную катушку желаю повеселиться, только поберегите подошвы, следите чтобы пятки не прохудились.

— Мы всегда не чеку,— утешил Фурманова, даже не пытающийся скрывать свой восторг ординарец.— Если получится, на свадьбу, пожалуйста, не опаздывайте, не вынуждайте нас всех волноваться.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *