Вам возвращаю Ваш портрет. Часть I. Глава шестая

— За что все-таки выпивать собираетесь, господа хорошие,— послышался негромкий вопрос, заданный, выходящим из лесной темноты, человеком,— пить без тоста так же нелепо, как снимать портки без особых надобностей. Вы не находите, что воспитанный человек должен относиться к выпивке в высшей степени уважительно и осмысленно?

Все присутствующие, за накрытым под девизом «Привет коммунизму» столом, на мгновение оцепенели, после чего, словно по команде, единым порывом развернулись в сторону говорившего и увидели в свете костра двух приближающихся мужчин. Одного, одетого в защитного цвета полевую военную форму, другого — в студенческий университетский сюртук. При этом складывалось четкое представление, что незнакомцы пришли из обступившего поляну затаенного леса разными дорожками и рассматривают друг друга в первый раз, с нескрываемым любопытством. Младший по виду, в студенческих одеждах гость, делал старшему непонятные знаки рукой, как будто предлагал подойти к столу с другой стороны, на военном языке «взять в окружение».

— Ни фига себе,— не сдержался Петька, признав в человеке под полевой гимнастеркой, не единожды виданного на картинках, царя Николая Романова.

Ни дать, ни взять вылитый Николаша Второй, правда без Георгиевского бантика на левой груди. По спине ординарца пробежал знакомый лихорадочный трепет, как перед кавалерийской атакой или в момент взятия языка. Рука непроизвольно потянулась к деревянной кобуре, и он снял с предохранителя свой безотказный маузер. Легкий, сухой щелчок взведенного оружия тревожной ноткой прошил тишину.

— Нехорошо, не в русских народных традициях, поднимать налитые чарки, не дождавшись званых гостей, тем более, когда приглашенные вами же люди с дальней дорожки пожаловали. Мы с Александром Ильичом, что называется, с небесного вертолета на праздник, без пересадки, пожаловали. Путь немалый проделали, рассчитывали на гостеприимную встречу. Нам обещали праздничный стол и благородное обхождение, а за маузеры ни слова не слышали. Хорошо, что артиллерию не задействовали, прямо Бородинское сражение для нас подготовили.

Петька, понятное дело, мгновенно смекнул , что неудачно на сей раз прокололся, а потому смущенно засуетился. Но не стал возвращать предохранитель на прежнее место.

— Это я на всякий случай, дорогие гостюшки. Капелевцы гады не оставляют в покое, из-за каждого куста ожидаем засаду. Волей-неволей приходится быть начеку. Не столько за себя, сколько за вас беспокоюсь, служба такая, несу под присягой полную ответственность за безопасность в Разливе.

Появление таинственных гостей, оказалось настолько неожиданным, что Чапаевцы от растерянности даже забыли подняться в приветствии. Тем не менее, непроизвольно раздвинулись на деревянных лавках, предоставив возможность гостям располагаться за хлебосольным столом. Царь с достоинством отрекомендовался: «Николай». При этом по-военному отсалютовал рукой под козырек. Так же по-военному подошел к единственной даме, галантно снял головной убор, приложился к ручке и присел к столу между Кашкетом и Аннушкой. Студент небрежно назвался Александром Ульяновым и без тени замешательства уселся между комдивом и пулеметчицей. Один только ординарец не удостоился почетного соседства гостей. Брательник вождя немедленно подхватил ломоть свежайшего белого хлеба, навалил на него пару добрых ложек зернистой икры и сообщил принимающей стороне, что те могут не представляться, потому что прибывшим на ужин хорошо все известно про каждого. И еще поставил на вид, что с российским императором он познакомился только что.

Гости выглядели, как и полагается с дальней дорожки, немного усталыми и заметно взволнованными. На первый же взгляд было видно, что царские порточки изрядно поизносились, а левый модельный сапог, некогда топтавший персидские ковры дворцовых покоев, терпеливо ожидает ремонта. Особенно смущало наличие на военной гимнастерке неумело заштопанных дырочек, оставшихся не только от револьверных пуль, но и от ношения высоких орденских знаков. Император пребывал в известной неловкости, ощущая на себе любопытные взгляды красноармейцев. Аннушка буквально пожирала горящими глазами Николая Романова, во всем естестве которого сквозило никогда ранее не виданное ею благородство, обусловленное не только духовным человеческим совершенством, но и таинственным небесным помазанием. Спокойная правильность черт, постановка головы и медальная шея, как знак величайшей покорности и несгибаемости воли, магнетически влекли к себе покоренную женщину.

Лицо Александра Ульянова, существующее как бы независимо от студенческого сюртука, может быть из-за непропорционально вытянутой шеи и следов удавки на ней, странным образом походило на физиономию Василия Ивановича. Один и тот же раскосый разрез миндалевидных глаз и легкая рыжеватость волос подозрительным образом указывали чуть ли не на родственную их близость. Если бы на макушку студенту напялить каракулевую папаху и приторочить усы, тот вполне мог сойти за второго комдива. Своим демонстративным поведением брательник Ильича выражал полное безразличие ко всему происходящему, он подчеркнуто делал вид, что оказался за общим столом по какой-то нелепой случайности. В целом компания подобралась довольно живописная, а предложенный командиром тост выпить за прибывших гостей и за то, чтобы дети не боялись по ночам паровозов, привел публику в неописуемый восторг. Так что, после сдвинутых и опрокинутых граненых стопок, все дружно навалились на холодные закуски. Чтобы как-то разнообразить аппетитное причмокивание и разрядить, начинающее становиться неловким, молчание, Чапаев первым завел разговор и поинтересовался у Александра:

— А Вы что же, до сегодняшнего вечера, в самом деле, не были знакомы с великим князем Николаем Александровичем? Неужели ваша первая встреча произошла именно здесь, в нашем славном Разливе? Какая счастливая удача, что мы сделались свидетелями этого исторического сближения. Все-таки вам наверняка есть, что друг другу сказать, а быть может, совершить православное всепрощение.

— Персонально нас друг другу никто никогда не представлял,— сквозь набитый рот пояснил Александр,— про себя могу лишь добавить, что никогда не горел особым желанием познакомиться с бывшим или пусть все еще настоящим российским императором. Слухами ведь не только земля, но и большая вселенная полнится, знаю какие он сплетни про меня, где не следует, городил. К тому же, мы ведь в разных колхозах работаем, поэтому неудивительно, что до сих пор не оказались знакомыми. Порядки у нас достаточно строгие, по собственной воле за пределы колхоза не выскочишь, можешь и на губу лишний раз загреметь. А это знакомство не стоит таких неудобств, мы все равно не поймем, не простим, не полюбим друг друга.

В этот любопытно завязавшийся разговор тут же встрял непоседа Кашкет. Несмотря на все предостережения и запреты комдива, он немедленно стал выяснять:

— Не хочу показаться нескромным, но все-таки мне интересно, неужели вы на том свете не отдыхаете, неужели по-крестьянски ишачить приходиться? И потом, что у вас там за колхозы такие, по всему вижу что-нибудь наподобие нашего Промнавоза, деньжищи, небось, лопатами загребаете? Я посмотрю и махну может следом за вами, давненько подыскиваю себе теплое место.

Брательник Владимира Ильича посмотрел на Кашкета довольно презрительно, налил себе под завязку граненую стопку свеженькой водочки, опрокинул ее и сказал иронично:

— Это ты здесь, чудак, отдыхаешь. Там так заставят горбину заламывать, что проклянешь ту минуту, когда на том свете нечаянно вынырнул. Мы даже спать никогда не ложимся, у нас же нет ни луны, ни солнца, поэтому нет ни ночи, ни дня — имеем сплошное рабочее время. Бывает один небольшой перерыв на обед и почти на одновременную выгрузку, по принципу самосвала, вот и все удовольствия. Про свою балалайку можешь забыть, черти ее в карантине сразу под сковородкой запалят, лучше оставляй инструмент в шалаше, там тебе она не пригодится. А насчет денег, это ты развеселил меня капитально. Деньги все в карантине аккуратненько пересчитают, и чем больше окажется их, тем азартнее работа у чертей начинается, пока дебет с кредитом не совместят. На моих глазах заставляли одного олигарха, которого Абрамовичем кажется звали, запивая козьим молоком доллары американские лопать. Не поверите, Карлом Марксом клянусь, до зеленого поноса довели бедолагу. На втором миллиарде олигарх обломался и сам в казан с кипящей смолой запросился. Вот только запамятовал, пошли ему на уступку, а может и нет?

Ординарцу сразу же не глянулся хамоватый брательник вождя, возмутила не только прожорливость, но и показная надменность, видимо проистекающая от кровной близости к Ленину. Петька решил направить разговор в справедливое, подобающее настоящему моменту русло и потому рубанул Александру, что называется, про между рог:

— Какие могут быть между тобой и царем представления, ведь это же его венценосный папашка подмахнул приглашение всей вашей компании прогуляться на зорьке под виселицу. Можешь лично выразить благодарность трехсотлетнему Дому Романовых, за оказанную честь и любезность. Веревка-то хоть зашморгнулась по-человечески, не поскупились подручные снасти хорошенько намылить? Это видать с оглядкой на вашу веселую казнь, большевики сочинили задорную песенку «Наш паровоз вперед лети!»

К такой непредвиденной радикализации разговора никто, разумеется, не был готов и за столом наступило небольшое смятение. Выручило, как всегда, хорошее воспитание, обстановку разрядил взявший слово Его Величество Николай:

— Знаете, Петр Парамонович, мой венценосный батюшка по собственной прихоти никому не подписывал приглашений на казнь, он исполнял свой священный императорский долг, во имя торжества закона и справедливости в нашем богохранимом отечестве. Да будет Вам достоверно известно, что во время коронации будущий царь присягает России стоять на страже закона и божией справедливости. И не вина моего, как Вы презрительно выразились, папашки, что дворянин Ульянов Александр преступил государев закон, тем самым изволив лично решить свою собственную судьбу.

Петька с должным почтением, не перебивая, выслушал царя, но, между прочим, отметил, что Николай несет себя и говорит в таком тоне, как будто все перед императорским родом были непонятно в чем виноваты. Как будто это не семейство Романовых, больше трех веков, единовластно правило бал в огромной стране. В итоге, без посторонней помощи, а только по собственному малодушию и дурости, профукало великую Державу, доцаревало до Ипатьевского подвальчика и благополучно откланялось нас. А потому, дабы их благородия не строили из себя картину «Непорочного зачатия», ординарец развязано шлепнул:

— Тогда давайте считать, что и вашу венценосную семейку пустили в расход согласно императорским долгам, для торжества справедливости. Вы, известное дело, со мной не согласны, но обратите внимание, что и с Богом отношения у Дома Романовых не шибко сложились. Ведь не стал же Господь покровительствовать августейшим помазанникам, не простер Он защитный мафорий над обреченным семейством. Стало быть, не только перед пролетарской революцией, но и перед Всевышним прогневались вы.

Василий Иванович не на шутку встревожился, даже нельзя было предвидеть, каким образом отреагирует на Петькину демагогию царь Николай. Вполне можно было ожидать, что оскорбленный император поднимется и отправится восвояси в таинственный лес. А уже как отреагирует на этот скандал вышестоящий Распорядитель, комдив не то, чтобы не знал, он даже не допускал самой возможности Его негодования. Поэтому Чапаев в срочном порядке задействовал примирительную дипломатию:

— Дорогие мои, вы чего это враз побесились, зачем старое ворошить. Сейчас Кашкет с Аннушкой ушицы свеженькой на стол подадут, посидим по-семейному, за жизнь от души покалякаем. Ну-ка, ребятки, тащите сюда казанок, да раков с укропом несите краснющих. У нас, Николай Александрович, такие роскошные раки в озере водятся, что не стыдно и к царскому столу подавать. Едва ли где-нибудь попадаются более щедрые, более милые сердцу места, чем в нашем Разливе. Здесь блаженствуешь, словно в раю, когда бы покончить с войной, управиться с революцией, то всех вас забрать сюда и жить в свое удовольствие. У нас столько ягод, столько грибов и зверья непуганого по лесу шастает, что можно для еды ничего самому не выращивать. Бери у природы и с благодарностью трескай, можешь даже за обе щеки на перегонки уплетать.

— Насчет зверья сразу предупреждаю, все что угодно, только не это,— забеспокоился царь,— попридержите, советую, на счет мяса свой аппетит. При подведении общих итогов, за каждую съеденную живую истоту спросят по полной. Один мой знакомый барон, в бытность свою, к жареным гусям весьма пристрастился, вот они теперь и клюют его без перерыва, разумеется, куда следует. У него уже вместо задницы две обглоданные костяшки остались. Что только ни делал бедолага, и извинялся и пощады просил, обещал закормить отборной пшеницей, а те, знай себе, долбят, аж искры секут. А по поводу «старое ворошить», я вот что скажу, Василий Иванович, это оно для Вас старое, а для меня последнее и единственное, вечно болящее, неизбывное. Эти негодяи кровожадней, чем дикие шакалы с нами расправились. Не пощадили даже цесаревича Алексея, непорочного ребенка жизни лишили.

Николай достал из брючного кармана батистовый, с вышитой царской монограммой платок, и тщательно промокнул просветленные детской обидой непорочные очи. И даже в императорских слезах было столько достоинства, такая благородная печаль сопутствовала им, что Василий Иванович от чистой души позавидовал необыкновенно красивому горю этого недоступного, Богом избранного человека.

— Я всего ожидал,— продолжил Романов,— все мог предположить, но такой жестокости, такого неслыханного варварства, воля ваша, предвидеть не мог. Вы не опасаетесь, что после дичайшей расправы с нами, у власти не осталось никаких препятствий для совершения любых, самых чудовищных преступлений?

Вопрос императора повис без ответа, потому что задан был всем. А за совершенное злодеяние спрашивать следует персонально. Человечество еще с библейских времен, побивая несчастных каменьями, научилось уходить от личной ответственности. Такая расправа не позволяла установить, чей именно камень оказался смертельным. Вот и получалось, что никто не нарушил самую главную заповедь «Не убей!». Тем не менее, Петька Чаплыгин, явно не склонный к сентиментальностям, счел справедливым не отмалчиваться по спорному поводу и взял на себя ответственность ответить за всех.

— А вы чего ожидали, господа хорошие? Вам распятая Русь пряников тульских должна была накупить? В ваших руках было все, и огромная власть, и богатства, и верность народа безмерная, вот только совестью и смекалкой во время помазанья чуток обнесли. Надо было не только собой любоваться, но и царскую ответственность перед народом нести. Вы хоть пытались прикинуть в уме, сколько нашего брата в ходе бездарно проигранной вами войны непонятно за что полегло. Кабы всю их невинную кровушку собрать воедино, по-более батюшки Урала в берегах наберется. Тоже единственной, как печально заметили Вы, вечно болющей кровушки. Потому что перед смертью, не забывайте, все люди под гребенку равны.

— Но будя-будя,— строго осадил разгоряченного ординарца комдив,— чего зря трепаться, язык без костей, он меры не знает. Вот и хозяюшка наша распрекрасная в самый раз с ушицей пожаловала. Давай, Аннушка, становись повелительницей этого вечернего бала, распоряжайся по своему.

Действительно, из сполохов пляшущего языками костра появились Анка с Кашкетом, бережно несущие за горячую дужку казан, и поставили его на белую скатерть, прямо в центре стола. Денщик доложился компании с помощью поднятого большого пальца о качестве рыбацкой ухи. Раскрасневшаяся от кострового огня и избытка плотской любви пулеметчица, вооружившись алюминиевым половником, принялась колдовать над бесценной юшкой, аромат от которой распространялся далеко за пределы стола.

— Это Вам, дорогой Николай Александрович,— и жрица застолья бережно поставила перед заметно смущенным царем полную миску,— Вы, наверняка, подзабыли вкус костровой, с двойным наваром ушицы. Навряд ли в заоблачных далях такие окуня и карасики водятся, как в нашем родниковом Разливе. И чего Вас туда занесло, жили бы лучше до старости вместе с российским народом.

— Какие там карасики,— взъерошился с полуоборота студент Александр,— постоянно одни только яблоки жрать за обедом приходится. У меня изжога от них на всю жизнь приключилась. Честью клянусь, если ничего не изменится, голодовку бессрочную готов объявить. Лучше сгореть на костре, как Джордано Бруно, нежели до скончания века поносами мучиться. Я уже и бомбу готов самодельную проглотить, только бы не казниться вкусом антоновских яблок.

— Это в вашем колхозе «Светлый путь» одними только яблоками потчуют,— заметил Царь Николай, пробуя из ложки на вкус ароматную юшку.— А вот в нашей артели «Тихие заводи» иногда по утрам и орешками балуют, не жирно, конечно, но очень приятно, и жить, по-прежнему, хочется. Я слышал, что у вас на день «Парижской коммуны» тыквенные семечки членам правления колхоза в кулечках с бантиками выдавали. Что ни говори, а хороших, добропорядочных людей везде отмечают и поощряют при случае.

Василий Иванович, заметно подобревший после первой выпитой чарки и мастерски сваренной юшки, начал приходить к заключению, что гости, в действительности, неплохие ребята, и с ними можно по-человечески провести время. Возникло приятное ощущение, будто они знакомы много уже лет и данная вечеринка, всего лишь обычные дружеские посиделки. Командир налил всем полные чарки по второму кругу, для Александра это уже был четвертый стопарь, с учетом режима активного самообслуживания. После чего Василий Иванович пригладил щегольские усы и спросил с воодушевлением:

— За что пить будем, гости мои ненаглядные? Если имеете в сердце охоту высказать доброе пожелание, с удовольствием послушаем вас. Мы ведь тоже без застольных речей опрокидывать стопки не очень приучены, как и полагается в русских православных традициях.

— Можно поднять бокалы за Карла Маркса или Фридриха Энгельса, например. А еще лучше, за мировую пролетарскую революцию,— незамедлительно подал компании мысль бомбометатель Ульянов Александр.

При этом посоловевшие глаза его плотоядно пожирали волнующиеся любовью и молодостью обнаженные Анкины руки. Пулеметчица в кураже от своей незаменимой востребованности с игривым кокетством поднесла студенту полную миску янтарной ухи.

Чапаев, внимательно отслеживающий все происходящее за хлебосольным столом, четко для себя отметил, что еще немного и ленинскому брательнику придется проглотить уху вместе с алюминиевой миской. Настолько недвусмысленным становилось выражение Петькиной звереющей физиономии. Поэтому он украдкой пригрозил ординарцу зажатым стальным кулаком. Но студент, похоже, быстренько и сам сориентировался по ситуации и картинно, едва ли не спиной повернулся к искусительнице, демонстрируя полное к ней безразличие.

Царь Николай, между тем, обратившись непосредственно к предложившему политический тост Ульянову, искренне возмутился:

— Вот уж бокалы. Может, Вы еще посоветуете выпить за Гришку Отрепьева или за Малюту Скуратова, это же все Ваши кумиры. По-моему, в приличном обществе полагается пить за порядочных, благородных людей или, по крайне мере, за добрые пожелания. Похоже, ваше пребывание в вечности, не способствовало освобождению от готовности служить безобразиям. Видно, не всякого ущербного или горбатого даже разлука с Землей хоть немного исправит.

— И что вы такие конфликтные,— вставая из-за стола, обратился к окружающим с примирительной речью Чапай,— разве можно на таких неуважительных тонах проводить приятельский ужин. Ведь у нас же общая доля, общая матушка Русь, неужели нельзя относиться друг к дружке по-братски. Предлагаю расслабиться и выпить до дна мировую, выпить за родину нашу, вечную и неизбывную гордость для истинно русской души.

Все без приглашения поднялись со своих мест, сдвинули граненые стопки, и с решительным выражением лиц опрокинули этот, как нельзя более примирительный тост. Так издревле повелось в нашем бесшабашном отечестве. Люди могли враждовать, до кровавых чертей изводить и себя, и соседа, но когда вопрос подымался про матушку Русь, всякие личные страсти и прихоти отступали на задний план. Оставалась только она, необъятная и непостижимая, как вечерняя зимняя молитва, как стремительный бег разгулявшихся вешних вод.

Удачно и главное ко времени выпитый тост, разумеется, заметно смягчил в Разливе общий настрой почтенной компании. Все с облегчением заулыбались и переключились на осаду изобилующего вкуснятиной стола. В ход пошли и уха, и роскошные раки, в самом деле величиной чуть ли не с лапоть, за которые не то, чтобы по пять, но и по пятнадцать запросить на одесском привозе не стыдно. Духмяные, мастерски запаренные в крутом укропном настое, они были приняты публикой на ура. Николай, смачно прожевывая очередную раковую шейку, доставшуюся непосредственно из заботливых рук пулеметчицы, заметил окружающим:

— Я полагаю, славная жизнь могла бы процветать на Руси, когда бы всякие горе-господа и прочие выскочки не баламутили почем зря наш богоносный народ. Православные люди по-детски добры и доверчивы, поэтому без труда поддаются на уловки пустых болтунов, не стесняющих себя в обещаниях. Пока власти в руках не имеешь, обещать можно все, что угодно, а получишь хоть малую, хоть безмерную власть и враз обнаружится, что ничего изменить невозможно. Я даже больше скажу, чем могущественней представляется обретенная кем-либо власть, тем беспомощней на поверку оказывается ее якобы распорядитель.

Царь с досадой развел руками и попросил пулеметчицу приготовить для него небольшой с зернистой икрой бутерброд. При этом рассказал смешную историю, как в детстве всячески хитрил за столом и пытался под наблюдением взрослых, вместо бутерброда с опостылевшей черной икрой, скушать чистый кусочек обыкновенного хлебушка. Приняв из Анкиных рук деликатно составленное угощение, Николай обратился к демонстрирующему аппетит кашалота студенту, и по-хорошему полюбопытствовал:

— Скажите хоть теперь, Александр, чем же мой батюшка так плох был для Вас, чем провинился перед российским студенчеством? Ведь Ваш просвещенный и почтенный родитель под покровительством царской короны до больших чинов дослужился. Если не запамятовал, директором народных училищ всей Симбирской губернии был, от казны содержанием не малым довольствовался. И вот, в благодарность отечеству вырастил для России завзятого цареубийцу, славный блюститель образования оказался, одно загляденье. Коль уж Вы так желали демократии, равенства, братства, взяли бы и подарили свой симбирский особняк под сиротский приют, или хотя бы под избу-читальню для бедноты приспособили. Народничество, что бы Вы знали — это самая отвратительная болезнь русского дворянства. Ох, как мы умеем картинно скорбеть и сокрушаться по поводу житейских тягот простого народа, вот только поступиться собственным благополучием никто не торопится. Главное дело, ты им дворянские привилегии, достойное содержание, а они тебе в благодарность смертоносную бомбу в карету. Ведь это ваши разбойники учинили расправу над дедом моим и за батюшкой кровавую охоту устроили. Я так до сих пор в толк не возьму, вы чего добивались-то? Разве сделалась жизнь простолюдина в многострадальной Руси хоть на крохотку лучше, после всех ваших революций и кровопусканий. Расправиться с безоружным императором и его невиновной семьей дело нехитрое, для этого много ума не потребуется. Но вот, чтобы отечество наше возвысить, приумножить богатство его, для этого умишка у предводителей черни не хватит. Сотню лет будут грабить нами нажитое, лучших людей изведут, изолгутся вконец, изворуются. Потом землю, политую кровью наших славных дедов, примутся потихоньку спускать, так бездарно и загубят Россию.

После продолжительного императорского спича за столом воцарилось некоторое замешательство, все молча, сосредоточенно переваривали сказанное, по-своему перемеривали долю отечества. Даже Аннушка, по природе не склонная к пустой болтовне о высоких материях, пригасила лучистый свой взгляд. Наконец, комдив нарушил затянувшееся молчание и, с огоньком подзадоривая поникший коллектив, спросил у студента:

— Как, считаешь, бомбардир наш Сашуля, если бы твой младший брательник оказался при власти в четырнадцатом, выиграла бы Россия войну или так же бесславно оставила поля тяжелейших сражений? Мы ведь немало схоронили там своих лучших товарищей, с ними, похоже, закопали и царскую власть.

— Вы главного никак не поймете, Василий Иванович,— воспрянул духом брательник Ульянова, он даже перестал наваливать на краюху хлеба черной икры,— если бы у власти стоял мой Володя со своим марксистским авангардом, ни о какой войне не могло быть и речи. Вы, смотрю, до сих пор еще не вкурили, что на самом деле означает великий призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Вот вы спросите себя, зачем воевать между собой российскому и германскому солдату, когда они являются одинаково угнетенными братьями, фактически единой семьей по несчастью. Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь из императорских прихвостней доводилось кормить собой вшей или сербать похлебку в непролазной грязи и болезнях, спать под проливными дождями и ночными морозами, и здесь же, на месте, справлять любую нужду. И ждать, ежечасно, ежеминутно, когда вражеская беспощадная пуля выкосит бедолагу, а может и везуна, из этой невиданной скотобойни.

— И охота Вам по чем зря фантазировать под такие давно не вкушаемые нами закуски, милейший господин Александр Ульянов,— искренне засокрушался Великий князь Николай, покачивая императорской головой. Он внимательно посмотрел на лишенные былого блеска неухоженные ногти своей левой руки и продолжил,— вот попомните мое слово, доживем эдак года до сорок первого и диву дадимся, когда ваши обожаемые германские и российские пролетарии примутся беспощадно колбасить друг дружку. В таком интернациональном братстве сойдутся, так будут усердствовать, что четверть просвещенной Европы не за понюшку табака ухандохают. Управятся без услуг ненавистных вам императоров, исключительно под знаменем борьбы за всеобщую справедливость.

На что, отродясь не склонный к уступкам, защитник всего трудового народа, бомбометатель Ульянов, немедленно выразил свой протест. Возобновив активные действия по сооружению очередного бутерброда в форме шахтерского террикона из черной икры, он изложил марксистскую точку зрения на возможную историческую перспективу.

— Видите ли, Николай Александрович,— принимая академическую позу, заявил давящийся бутербродом студент.— Во главе пролетариев должны стоять самые честные, самые умные кормчие, проверенные жизнью вожди. Такие, например, как мой младший братишка Владимир. В России всегда отыщутся настоящие патриоты, способные решительно вести за собой массы в светлое будущее.

— Вот-вот, дело говорит наш Сашура,— подхватил инициативу Ульянова воодушевленный комдив и пододвинул поближе к студенту миску с осетровой икрой.— Народу нужны толковые полководцы, без них даже самая победоносная армия не в состоянии добиться блестящей виктории. А уж ленинская партия не подкачает, никому не позволит своротить нас с революционного пути.

Император посмотрел с тоской в звездное небо и, неожиданно для всех, сам налил себе полную стопку. Извинился перед компанией и хлобыстнул ее до самого дна. Резко выдохнул, как это делают простолюдины, и произнес назидательно:

— Так-то оно так, но все-таки хорошо, когда люди сами, без всяких вождей свое место в жизни находят, желательно, чтобы без партийных истерик и обязательно с покоем в душе. Не хочу прослыть дурным пророком, но предвижу, что с толковыми полководцами у Вас, Василий Иванович, не шибко заладится. Когда будут при власти, больно грамотными и резвыми скажутся, а как только с Кремля-то долой, круглыми дураками объявятся. До того никудышными сделаются, что не всякой кобыле и гриву заплетать им доверите. Вот такими, похоже, окажутся пролетарские ваши вожди, первыми и разбегутся из-под священного знамени Октября, только пятками засверкают. А пролетариям всех стран покажут большой грязный кукиш. В присутствии дамы не имею возможности нарисовать более полную перспективу.

Василий Иванович положительно не мог согласиться с обидными царскими предсказаниями, они оскорбляли чапаевцев, не щадящих в боях за народное дело свою горячую кровь. Комдив первый раз от чистого сердца пожалел, что не пригласил на сегодняшний ужин политически подкованного комиссара. Уж тот бы выдал по памяти пару страниц из «Капитала» и утер императору сопли. А теперь, в присутствии подчиненных, приходилось самому держать оборону и давать демагогу достойный отпор.

— Ваша правда, чего здесь греха таить, всякое в жизни бывает, может, иной раз и не самые лучшие полководцы к власти приходят,— допустил рассудительно Чапай,— но сейчас на дворе времена иные. Сейчас во власть такие парни пришли, что только держись. Грамотющие, молодые, щебечут как птицы на любых языках, эти спуску никому не дадут, больших дел наворотят.

Царь Николай обреченно закивал головой и, глядя перед собой в пустоту, сквозь мучительную улыбку согласился.

— Пожалуй, что наворотят, только вряд ли, и времена и полководцы другие. Времена иные разве что у очень глупых людей постоянно случаются. Мудрость великая на том и стоит, о том без устали и повторяет, что ничего не меняется. Вот извольте, потрудитесь полюбопытствовать, почитайте книгу проповедника Екклесиаста, в ней, как в бинокле, вся Библия сосредоточена. Проповедник, между прочим, понятным языком, точно на духу говорит: «Что было, то и будет, и что делается, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

— Вы, Николай Александрович,— съязвил нажравшийся до отвала студент,— никак без пригласительного билета в святые отцы подались. Писание, что таблицу умножения, без единой запиночки шпарите. Можно на новогодние утренники к детишкам ходить, под елкой Евангелие декламировать.

— Да уж по заслугам, по великим страданиям нашим,— более чем серьезно ответил царь Николай,— к сонму православных святых надеемся быть сопричислены.

Разговор в этой стадии подошел к какому-то логическому завершению, он уже не предполагал дополнительных реплик и комментариев. Поэтому Василий Иванович, на правах хозяина дружеского застолья, предложил обществу немного размяться: «Кому нужно рекомендую пройтись, освежиться, пока Аннушка с денщиком не обновятся с посудой, не накроют заново стол».

Над Разливом во всю глотку шпарила озверевшая от одиночества луна. Полный диск ее был уже настолько велик, что, казалось, ночное светило свалится с катушек прямо на землю. И лес, и костер, и залитая зловещим светом поляна — все настороженно замерло в ожидании неминуемой вселенской катастрофы. Но странное дело, что все собравшиеся в Разливе люди, в действительности малые и беззащитные существа, испытывали при этом несказанный кураж, как будто вся их беспокойная жизнь была только и подчинена ожиданию конца света.

Как почетные гости, так и принимающая сторона разбрелись лениво по ближайшим кустам, а комдив, пользуясь удобным моментом, решил украдкой наведаться к озеру. Очень много спорных вопросов возникло по ходу беседы, которые требовали незамедлительных ответов. И получить их можно было только через таинственную мобильную связь. Василий Иванович с оглядкой спустился по береговому откосу, подошел к кромке воды и восстановил справедливый баланс уровня жидкости в природе. И только после этого, облегченно присел на заветный ольховый топляк. Он достал из глубокого кармана габардиновых галифе сотовый телефон, включил рабочий режим и с легкостью набрал девять сплошных четверок. В трубке незамедлительно ответили:

— Говорите, слушаю Вас.

— Я, конечно, премного извиняюсь, Отче наш, быть может звоню и не вовремя, но мне до невтерпежки хочется поговорить о сегодняшних наших гостях. Должен признать, они оказались неплохими ребятами, даже расставаться не хочется, право же, почти такие, как мы. Вам, наверняка, хорошо все известно про них. Знаете, кем они были, кем остаются сейчас и, главное, точно осведомлены, что ожидает этих парней впереди. Если их личное дело не хранится в контрразведке под грифом «секретно», поделитесь по дружбе хоть какой-нибудь информацией, просто сгораю от любопытства.

Чапаев, разумеется, был хорошо осведомлен о всяких причудах Создателя, о Его непредсказуемой манере рассмеяться в самый неподходящий момент. Однако на сей раз Тот превзошел самые смелые ожидания. Смех зародился почти что беззвучно, с мелкими подвываниями и всхлипываниями, потом вдруг выплеснулся таким громовым хохотом, что комдив непроизвольно поднял очи к небу в поисках электрической молнии. После резкого обрыва нечеловеческого ликования, из трубки, как ни в чем не бывало, послышалось:

— Как всегда, ошибаешься, друг мой, Василий, они не по нашему ведомству числятся. Не в моей, представь себе компетенции, знать и определять их дальнейший вселенский маршрут. Не то, чтобы недоступны, просто мне неинтересны они, для таких клиентов имеются опытные специалисты. Если горишь нетерпением, могу, по-приятельски, предложить секретный связной телефон. Номерок запомнить несложно, всего-то состоит из девяти обыкновенных шестерок. Звони вечерком, у них справочная служба довольно любезная, работают по высокому классу, получишь ответы на любой свой вопрос.

Василий Иванович, не будь простофилей, враз догадался к чему это клонит Создатель и потому пошел на хитрый маневр. Он сделал попытку подступиться с другой стороны.

— Знаю я эти секретные телефонные номерочки, составленные из сплошных шестерок, не будешь рад, когда свяжешься. Вы лучше скажите, это правда, что Николая Романова могут в святые определить? С виду он не больно на Николая Чудотворца похож, да и на Серафима Саровского не скажу, чтобы очень-то смахивал. Что-то я никак не пойму, у Вас получается кандидатов в святые, как на цирковое представление, в порядке живой очереди записывают?

Создатель опять едва не сорвался в гомерический хохот, но отделался легким смешком, и, прикуривая папиросу, неожиданно сказал:

— То, что вы святых между собой назначаете, дело без сомнения интересное, дорогой мой Василий, но к нам оно не имеет ни малейшего отношения. Мы подобных почестей уже давно никому не оказываем, и списки в последнее время появились слишком большие, и заслуги для нас не очень понятные. Вы по собственному усмотрению Николая Второго в святые назначите, вам всю жизнь и поклоняться ему. Нам то что, от нас не убудет. Главное, чтобы они хоть на малую толику приближали вас к чертогам Царства Небесного.

Неожиданное заявление Создателя некоторым образом сбило с панталыку комдива. Он, по простоте душевной, наивно полагал, что имена кандидатов зачисления в святые обязательно согласуют с небесами, что там не может быть места для залетных гусей. Даже в партию к большевикам не проскользнешь сквозь игольное ушко у Фурманова, а уж к лику святых случайному человеку и комариным носиком не протиснуться. Потому Василий Иванович с нескрываемым недоумением поинтересовался:

— Так выходит, что Вы распоряжаетесь только там наверху, а к земным нашим дрязгам вообще не имеете никакого причастия? Тогда хоть в курс дела немного введите, если, конечно, небесный устав позволяет. Предположим, князя Невского или отца Серафима Саровского, мы тоже по собственной воле в святые назначили. Если управились без Вашего благословения, то, согласитесь, очень несерьезно все это устроилось.

На что Всевышний назидательным тоном заметил:

— Зачем же, дружище, всех валить в одну кучу. И у нас, и у вас по-разному получается. Иногда среди вашего брата такие ревнители высокого духа являются, что и нам впору благословляться от них. Тебе же со смирением рекомендую принять, что на свете есть много чего, о чем до поры никому не открою, не то что по дружбе, но и по родственному никогда не скажу. Сколько сам подымешь, столько и понесешь, негоже человека нагружать поверх меры.

— Извините, но Вы постоянно напоминаете моего загадочного комиссара,— несколько раздраженно посетовал комдив,— стоит только дочитаться в «Капитале» до самого интересного, Фурманов сразу же ничего не знает и объяснить толком ничего не может, сплошные ребусы. Я вовсе не претендую на стратегические небесные тайны, но скажите хотя бы, вот Владимир Ильич, он в святые, по Вашему разумению, уж точно годится? Не знаю более достойного примера служения счастью всего человечества.

— Насколько я понимаю,— ответил Создатель,— никто его особенно не упрашивал беспокоиться о счастье всего человечества. Это он по собственной инициативе дурку включает. Складывается впечатление, что Ленин вроде как в фараоны намерен податься. Он уже и супругу свою, с глазу на глаз, на всякий случай Нефертиточкой величает. Для нас эта новость оказалось большой неожиданностью. Скажу под секретом, у специалистов самая лучшая жаровня без дела простаивает. Еще удивляет нас, что все как-то без размаха, довольно простенько пока у него получается, для приличной пирамиды то ли места, то ли камней не хватает. Похоже, что еще подвезут.

— Чего подвезут, Отче наш, камней или мумий,— забеспокоился комдив,— Вы можете откровенно хоть в этом наставить меня.

— Больно ты любопытен, Василий. Говорил же, что праздное знание приносит человеку одну лишь печаль. Расскажи тебе правду о Ленине, вся командирская жизнь пойдет кувырком, не возрадуешься, что шашку держать в руках научился. А вообще, в этом деле важен процесс, какая тебе разница, на чьей стороне саблей махать. Тревожишь меня по пустякам, нынче и без тебя день не заладился. Извини, поговорим в другой раз.

Василий Иванович, окончательно запутавшись в бесконечных предположениях, нетерпеливо поднялся с ольховой коряги. Устремив цепкий взгляд в ночное звездное небо, он, в который уже раз, беспомощно пытался представить, где же все-таки обитает этот загадочный абонент. Главное, видит и знает про все. Такого контрразведчика в штабе дивизии завести, до самой победы мировой революции без лишних хлопот самым героическим полководцем будешь.

Чтобы хоть как то развеять набежавшую некстати печаль, комдив по традиции сделал несколько глубоких приседаний, под кожаный хруст обожаемых трофейных сапог. После чего, оголив навостренную шашку, совершил ряд боевых с просвистом махов, и стремительно, кистевым броском загородил в ножны клинок. Вместе с ударом клинка о ножны, у самого берега какая-то огромная рыбина саданула упругим хвостом по лунной дорожке, так что холодные капли воды оросили комдиву чело. Он, встрепенувшись, вернулся в боевую реальность, вспомнил, что у командирского шалаша остались покинутые хозяином гости и спешно заторопился наверх.

За центральным пеньком, несмотря на долгое отсутствие командира, полным ходом продолжалось веселое гуляние. Уже ординарец сидел в обнимку с хорошо захмелевшим Александром Ульяновым, пил водяру из алюминиевой кружки и что-то шкодливое, оглядываясь по сторонам, кричал ему на ухо. Уже венценосный Романов, в неприличной близости переговаривался о чем-то с возбужденной, раскрасневшейся Анкой. По всему было видно, что оставь эту парочку наедине и, как пить дать, благодарное отечество возрадуется обретением новоявленной императрицы. Более чем не по чину надравшийся денщик одиноко сидел у костра и отчаянно наяривал до посинения кошерное «семь сорок». Можете не поверить, но приблудившаяся шавка исключительно в такт пересыпала коротенькими ножками, счастливо дергалась, подвизгивала и, кажется, даже подмигивала заядлому музыканту.

Чапаеву, разумеется, не очень понравилось заварившееся в его отсутствие веселье. Такая самодеятельность бессовестным образом нарушала законную субординацию, особенно раздражало заигрывание царя с пулеметчицей. Комдив, подойдя к столу, решил немного осадить разгулявшегося императора. В конце концов, в святые его пока еще никто не определил и нечего с ним за зря церемониться.

— Ты, Николаша, губу то не очень раскатывай,— стартанул без разгона Василий Иванович,— не так-то легко, по моему разумению, в святые пробиться. Для этого, брат, большие заслуги потребуются, твоих-то, пожалуй, и не наберется. Похоже, что так и придется до скончания веков былое оплакивать, да за чужими юбками волочиться.

— Да что Вы такое буровите,— враз ощетинился преобразившийся царь Николай.— Нравится это кому-то, а может и нет, но должна же быть божия справедливость, ведь нас всей семьей, словно блох, эти сволочи без суда и следствия перехлопали. Мы же такую лютую смерть в подвале от разбойников приняли, кого же, как не нас, следует причислять к лику святых? И учтите, не может Россия оставаться без покаяния.

— Так для своего удовольствия, эти же сволочи в святые Вас и обрядят,— бесцеремонно прокомментировал высокопарное заявление царя незатейливый ординарец.— Это же любимая отечественная забава: сначала стрельнуть, а потом со всеми почестями в святые загородить. Случается и наоборот, сначала в святые определят, а потом с благородным гневом, аккуратненько, будто в фотографическом салоне, к стеночке возьмут и приставят. Тут, знаете ли, все решает фортуна, как кому повезет. Эх, Николай Александрович, после того, как Вы страну ни за грош просвистали, не счесть сколько семей не то чтобы как блох, словно грязь непотребную поганой метлой замели. Если всех приниматься в святые из жалости снаряжать, чего доброго небеса наверху пообваливаются, не выдержат подобного столпотворения.

Царь подобрался с достоинством, напыжился как сыч, еще больше выправил шею и совершенно неожиданно для присутствующих выдал:

— Позвольте, но ведь я же божий помазанник, император с небесным благословением, неужели для вас даже этого мало? В цивилизованном обществе должны же присутствовать хоть какие-то священные нормы, неприступные для хамского попрания рубежи. К тому же Россия не приспособлена, не в состоянии существовать без верховного единоначалия, равно как и без православного исповедания. Еще учтите, что те правители, которые после нас в кремлевские коридоры власти зайдут, окажутся не в пример паршивей. Их не то чтобы в святые, пожалуй, не всякие черти в свою компанию с радостью примут.

В это время бродяга Кашкет, качаясь на пьяных ногах, подошел с балалайкой к столу и заиграл в полную мощь инструмента «Боже, царя храни!». Николай, законное дело, торжественно встал, троекратно перекрестился и уронил, не без гордости, императорскую слезу. Величальное стояние, наверное, продолжалось бы еще долго, если бы денщик не извернулся в ловком музыкальном коленце и не подсунул на закуску «и в ямку закопал и надпись написал». Венценосный гость просто рухнул на скамью, как подкошенный, и обидно заморгал голубыми глазами.

— Хватит Вам лошадей смешить, сами то верите тому, что несете,— не пощадил, морально уже поверженного императора, не на шутку отвязавшийся Петька Чаплыгин.— Настоящим божьим помазанником был тезка мой Петр Алексеевич, за таким императором можно было хоть в бой, хоть на праздничный смотр без оглядки идти. Однако Ваше потешное царствование, иначе как императорским недоразумением не назовешь. Вот Аннушку нашу посадили б на трон, она не хуже Екатерины Великой с германцами без всяких соплей разобралась бы, и порядок в собственной стране навела. Пусть Вас не смущает, что невеста моя пулеметчица, у нее в душе Александр Македонский сидит.

— Не могу согласиться с Вами, Петр Парамонович,— из последних сил возразил полу поверженный царь Николай,— российской императрицей посадить на трон просто так никого невозможно, для этого необходимо родиться на свет под небесным благословением. Я уже не говорю о том, что государева служба много знаний и мудрости требует, этому долго и упорно обучаться приходится. Хорошую уху сварить без стряпчей науки едва ли получится, а страной управлять много сложнее, гораздо ответственней.

— Прям уж, так-таки народиться надо,— не смогла промолчать, задетая за живое пылкая Анка.— Попадались нам с Люськой в трофейных обозах бальные платья, мы даже одевали их перед зеркалом. Можете не сомневаться, уважаемый Николай Александрович, не хуже ваших дворцовых барышень выглядели. Вот комдив наш, никаких академий никогда не заканчивал, а толстозадые генералишки, да очкастые офицерики только пятки успевают намыливать. Наши красноармейцы все их умные книжицы на самокрутки пустили и для всяких удобств приспособили.

Петька, рассудив сам с собой, что царю требуется некоторая передышка, для восстановления поникшего духа, решил переключить общее внимание к Александру Ульянову и потому, не без лукавства, поинтересовался:

— А расскажи нам студент, чисто по дружбе, дело ведь прошлое, сильно обрадовался, когда узнал, что большевики царскую семью порешили? Небось, целую неделю от восторга не просыхал, всю зарплату в трактире спустил. Я бы на твоем месте поступил точно так же.

— Что Вы такое выдумываете, товарищ Чаплыгин,— запротестовал порядком заскучавший брательник вождя,— чему можно радоваться? Ведь там, в Ипатьевском подвальчике, злодеяние великое было совершено. Говорю об этом со знанием дела, с полной ответственностью. Подбор бриллиантов у дамочек был красоты несказанной, под стать российской короне. Все это чертыхнулось неизвестно куда, как ветром развеяло. За такие сокровища при хозяйском подходе можно было в Америке бомбочки изумительные заказать. Карету шестериком вместе с кобылами без труда на шпиль Петропавловской крепости занести. Я так мыслю, что из-за бриллиантов все семейство и шлепнули. Что поделаешь, жадность не одного фраера по жизни сгубила.

— А я ведь молюсь за него, негодяя,— возмутился растерявшийся Царь Николай,— ходатайствую о прощении божьем.

— Вы бы за себя не ленились молиться, Николай Александрович,— легко парировал студент,— не забывайте, что воля Господня, как и гнев, как и милость его — нам неведомы.

Луна незаметно потерялась в размерах, и свечение ее сделалось не таким тревожным, не таким магнетическим. Уже краем своим она коснулась верхушек деревьев, готовая до срока провалиться в черноту леса. Гости заметно заволновались, начали в нетерпении прощаться. Император всея малая, белая и так далее Руси обратился персонально к Чапаеву:

— Благодарю Вас за радушный прием. Раки за столом и впрямь были необыкновенно хороши. Оставляем Вас с надеждой, что все лучшее еще впереди.

Царь достал из верхнего кармана штопаной во многих местах гимнастерки золотой перстенек, тот самый, который предназначался в качестве свадебного подарка для пулеметчицы и, прямо глядя комдиву в глаза, вручил со словами:

— Девочкам моим он все равно там не нужен, передайте, кому сочтете необходимым.

И взяв под руку, потерявшего ко всему интерес Александра, не оглядываясь, торопливо направился в таинственный лес.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *