Вам возвращаю Ваш портрет. Часть I. Глава четвертая

Почти над самым обрывом, там, где вольный Урал широкой излучиной отсекает крайние избы города Лбищева, открытая многим ветрам, расположилась тщательно охраняемая казарма пулеметной роты. Станковые пулеметы, с любовью называемые красноармейцами «максимами», заслуженно считались главной ударной единицей мобильной Чапаевской дивизии. Не случайно Василий Иванович лично распорядился занять под пулеметную роту отдельно стоящее помещение, к которому невозможно подобраться скрытым маневром. С одной стороны могучий батюшка Урал, с другой — хорошо просматриваемая улица, а значит прицельно простреливаемое пространство. Все вместе делало пулеметную казарму действительно крепким орешком.

Прямо от казармы, с заднего двора, по отлогому спуску были проложены деревянные сходни, которые облегчали бойцам доступ к Уралу. Дневальные курсировали по сходням и черпали из реки чистейшую воду, для повседневных житейских нужд. Иногда на реке красноармейцы устраивали шумные купания и затевали мелкие постирушки. Жизнь и вода — понятия нерасторжимые, ученые давно уже скрупулезно подсчитали, на сколько процентов обыкновенный человек состоит из воды. Если к этим процентам добавить толику мелких глупостей, наполняющих нашу неукротимо мятежную плоть, можно с лабораторной точностью установить полный ее рецептурный состав.

Внизу, по малой воде, рядом с плоским деревянным помостом был забит капитальный березовый кол, на котором крепился шелковый трос, для ловли донными крючьями знатной каспийской белуги, хорошая особь которой, спокойно вымахивала до двух или трех центнеров. В добрые времена редкий день обходился у Яицких казаков без пареной красной рыбы, редкое застолье накрывалось без свежего посола зернистой икры. А сейчас, как будто благородная рыба бойкот объявила, неделями снасти порожними полоскались в текучей уральской воде, не подавая сигналов о рыбацкой удаче. Смотрящим осточертело без толку мотаться по сходням, проверять холостые снасти, даже лошадиный поддужный колокольчик подвесили на шелковый трос, чтобы не прохлопать улов. Но щедрый в прежние годы Урал не проявлял благосклонности к терпящим голодуху Чапаевцам. Это невозможно ни объяснить, ни понять, однако факт остается фактом, красная рыба словно возревновала к красному же цвету пролетарской революции, не на шутку взбрыкнула и категорически отказалась заплывать на нерест в Урал.

Петька сгорал от нетерпения козырнуть перед обожаемой невестой золотыми червонцами, так геройски добытыми к предстоящей свадьбе у неприступного в своей жадности комиссара. Увесистый тубус тяжелых монет, приятно оттягивающий карман армейских штанов, сам правил в пулеметную роту, где несла почетную службу пылкая красавица Анка. Здесь же расчетливый ординарец планировал наведаться в казарменную кухню, чтобы разжиться к важным вечерним гостям осетровым балычком и баночкой молодого посола зернистой черной икры. У кашевара Арсения всегда имелся в подпольном леднике неприкосновенный запас изысканного рыбного кушанья. Не только от Василия Ивановича, но и от товарища Фурманова регулярно наведывались посыльные в хорошо оберегаемый ледник пулеметной казармы, за вредными для желудков беспартийцев харчишками.

Кашевар, применительно к которому понятия ширина и высота не имеют принципиального различия, дружелюбно поприветствовал, словно песню ворвавшегося в кухню, пышущего энергией и восторгом Чапаевского фаворита. Для демонстрации подчеркнутого уважения к гостю, он отложил только что побывавший в кипящем котле здоровенный черпак и прежде всего поинтересовался драгоценным здоровьем комдива, не забыл вспомнить про балалайку Кашкета и, как полагается, с готовностью полюбопытствовал, чем может оказаться полезным. Узнав о важных приготовлениях к вечернему ужину, Арсений предложил самому ординарцу спуститься в ледники и на свой глазок подобрать для Чапая гостинцев, мотивируя тем, что своя рука завсегда остается владыкой.

Это была традиционная постановка вопроса. Кашевар, таким образом, каждый раз демонстрировал свое полное доверие к комсоставу и, на всякий случай, снимал с себя возможную ответственность за некачественный выбор продуктов. Начальству угождать не простая наука. По-любому, то ли балык недовяленным, то ли икра пересоленной окажется.

— Ты, Арсений, давай дурака не валяй,— сказал, не терпящим возражений тоном, ординарец.— Собери чего следует, да упакуй хорошенько, а я пока схожу к Анке, про любовь побеседовать. Чем она, кстати, без меня занимается? Что разведка доносит, втихаря к ней никто не захаживал? Рассчитываю на тебя, как на верного боевого товарища, шкуру любому спущу, и тому кто нашкодил, и тому кто знал, да помалкивал. У нашего комиссара есть хорошая присказка — «тот кто не с нами, давно против нас», вот по этому большевистскому правилу и буду, в случае чего, действовать.

— Едва ли кто-нибудь, Петр Парамонович, к Вашей невестушке подступиться отважиться,— выразил законное опасение на хитром глазу кашевар.— Своя, пусть и бестолковая голова, она каждому дорога, в этом деле шибко не забалуешь. А Аннушка Ваша, я так думаю, с бельем на Урале полощется. С самого утра на кухонной печи наволочки да простыни в корыте вываривала. Если не у реки, так с пулеметом своим в оружейном сарае возится.

С верхних ступенек крутых сходней, во всю необъятную ширь, открывался напоенный русским духом захватывающий вид на вольную своенравную реку, на зауральские заливные луга, с непересыхающими озерцами и ериками, обросшими плотным кустарником. Примерно на полпути к горизонту начинается лес, не сплошной вздыбленной грядой, но рваными клочковатыми пятнами, живописно контрастирующими с синевой бездонного неба. И еще робко торчащие в дальней дымке кресты колоколен, как маячки присутствия человеческой жизни, живописно дополняли роскошный пейзаж.

Выйдя на дощатые сходни, ординарец слился всей широтой своей необъятной души с развернувшейся панорамой и даже ухватился цепко за поручень, чтобы не поддаться настроению и не улететь ненароком в манящую бесконечную даль. Едва переведя дух, он обнаружил суженую красавицу, которая в мокрой холщовой рубахе, низко наклоняясь над проточной водой, увлеченно полоскала бабье свое барахло. Крадучись ступая по скрипучему деревянному маршу, Петька все явственней различал молодые упругие икры и бесстыдно выступающие задние прелести возлюбленной. Волнующая сердце дрожь, предшествующая лихой кавалерийской атаке, завладела лихим молодцем. На какое-то время он замедлил кошачий свой ход, потом вдруг сорвался разъяренным вепрем и сшиб, захваченную врасплох королеву в прозрачные воды Урала. Звериным тиском притопил пулеметчицу к самому дну и сильным, неотвратимым напором проник в ее вожделенное теплое тело. Аннушка видела в воде открытыми перепуганным глазами хищный оскал своего повелителя и только в эту минуту поняла, почему в дивизии, за глаза, называют ординарца «бешенным». Страсть была так велика, что хватило немногих судорожных рывков, чтобы в обоюдном блаженстве затрепетать от сладостного восторга и медленно, едва живыми, ослабевшими телами, подняться на поверхность. Невеста, жадно хватая воздух плотоядным ртом, накинулась было на жениха с кулаками, но тот по-детски простодушно заморгал голубыми глазами и уже ничего не оставалось, как броситься в сильные объятия и слиться в долгом, чувственном поцелуе.

Выбраться из воды оказалось задачей не менее сложной, чем взятие языка или обезвреживание пулеметного гнезда обороняющегося противника, потому что на Петькиных галифе не осталось ни единой пришитой пуговицы, ни одной уцелевшей подвязки. Другой может и стал бы отсиживаться в спасительной воде дотемна, но только не геройский Чапаевский ординарец. Подобрав мокрые штанишки в охапку, и, на всякий случай, озираясь по сторонам, он поскакал антилопой по сходням в казарму. За ним, неспешно, всамделишной царственной поступью, проследовала счастливая пулеметчица, втайне страстно желая, чтобы кто-нибудь для зависти оказался свидетелем этой оголтелой любви. И даже потом, когда развешивала на бельевой веревке мокрые мужские портки, нарочито долго возилась с деревянными прищепками, демонстрируя завистникам попранный стыд.

Оказавшись в Анкиной комнате, ординарец сполна реабилитировал себя за досадную невоздержанность и уже лежа в горячей постели, молодые в который раз принялись обсуждать свадебные приготовления, уточнять гостевые списки и перечень обязательных к праздничному столу угощений. Без злорадства, с легким юмором сравнили свадебное платье невесты с Люськиным непременно революционным нарядом и поспорили о предполагаемом жлобском подарке товарища Фурманова. На неожиданное предложение невесты втихаря обвенчаться у благочинного протоиерея Наума, ординарец даже подскочил на кровати и ответил решительным «нет». Анка не отрываясь смотрела на медальное лицо своего кавалера и сделала единственно верный для себя вывод, что с этим молодцем шутки, по-видимому, плохи.

— Эх, Анка,— мечтательно закинув под голову оголенную руку, после продолжительного молчания заговорил Петька.— Вот перебьем беляков, шашки на гвоздь повесим, жизнь в дивизии заладится, умирать не захочется. Чапай по ночам карту стратегическую составляет, одному только мне и показывает. Тебе под большим секретом скажу, он после войны по всем ротам провода с электричеством протянуть собирается. Говорит, что электричество — это локомотивная тяга для коммунизма. Машин разных за границей накупим, ничего делать своими руками ни бабам, ни мужикам не придется. Живи и радуйся, только детишек успевай клепать, да в хорошем достатке растить и воспитывать.

— Так уж и ничего,— капризно возразила Аннушка.— А стряпать, а со стиркой возиться, а в огороде управляться твоему что ли электричеству сможется. Мужики всегда так считают, что бабий труд никакой цены не имеет. Попробовали бы хоть на какое-то время все заботы по дому на себя перенесть, сразу бы по-другому запели.

— Вот баба, ничегошеньки ты не понимаешь,— ласково потрепав любимую за ухо, перешел на покровительственный тон ординарец.— За границей буржуи давно уже умных машин понастроили, таких, что и со стиркой и в огороде будто по-щучьему велению сами справляются. Знай только, подключай электричество и задания всякие на свой вкус назначай. А сам тем временем разносолы всякие трескай, да про мужа родимого не забывай, больше внимания и ласки сердечной подбрасывай.

Анка призадумалась на минуточку, как бы вспоминая что-то далекое, и мягко отстраняя припавшего к ее налитым молодостью пышным грудям ординарца, и прикрывая ему ладошкою жадный рот, веско ответила.

— А я люблю на Урале зарей с бельем полоскаться, на душе чисто становится и петь очень хочется. Мне кажется, если ничего не делать, все одно как у моей матушки с хавроньей получится. Она ведь тоже только жрет и глазенками белесыми блымает, никакой полезной работы не делает. Я, Петенька, сама со всем управляться намерена, можешь даже сказать Чапаю, чтобы к нашей избе электричество проводить не планировал. Хотя нет, пусть проводит, чтобы лампочки в доме повесить,— детям будет светло школьные книжки читать и прилежно уроки в тетрадках записывать.

Петька с тоской посмотрел на залитый солнечным светом подоконник, где вулканической горкой подсыхал извлеченный из шитого кисета намокший табак. Нестерпимо захотелось курнуть, чтобы солидней поумничать перед наивной невестой. Вместо табачной затяжки, он насладился запахом обожаемого женского тела и продолжил беседу.

— Это ты так говоришь потому, что сама наукам никаким не обучена. Василий Иванович после войны всех учиться пошлет, кто упираться сдуру решит, того силой заставит. Он мне почти каждый день говорит: «учиться, учиться и еще раз учиться». В будущем жизнь слаще постелится тем, у кого знаний и мудрости всякой побольше, здесь нет никакого сомнения. Умом свою жизнь люди так преобразят, что в рай позовут, а многие еще сопротивляться начнут, за комиссарскую куртку станут цепляться. Глядишь, и тебя Чапай учиться приладит, не век же с пулеметом по окопам тягаться. Может, еще настоящим доктором в белом халате сделаешься, детишек станешь лечить или захворавшим красноармейцам уколы полезные ставить.

Анка не без гордости представила себя в белом халате, со слуховой трубкой в руке и при блестящих в позолоте очках, все как у заправских профессоров. Больше всего она обрадовалась настоящим очкам, как свидетельству чего-то очень заумного, и очень кстати справедливо заметила: «Да ведь толком никто и не знает, когда ума побольше, а когда и поменьше. Если совести побольше — это сразу видать, а с умом полная неразбериха. Мы вот думаем, что Чапай самый умный, а люди в дивизии голодно живут, значит что-то не ладное делает. Может, Фурманов во всем виноват, худое влияние на комдива оказывает. Мы попервах и без партии неплохо с беляками справлялись. Перебили бы всех подчистую, и без красных полотнищ нормально зажили бы. На комиссаров, поди, тоже где-то олухи учатся, не сами же они с неба в дивизию падают. Ты скажи мне, вот народится у нас дитя после свадьбы, если парнем окажется, на кого учиться отправим, кем хочешь видеть первенца своего?».

Петька даже приподнялся на локтях, до того неожиданным оказался Анкин вопрос. Ему будто и в голову не приходило, что после их любовных утех вполне могут появиться настоящие дети. Быстро справившись с неожиданным для него вопросом, он с готовностью выпалил.

— Сынишка наш обязательно будет полководцем великим, как Василий Иванович, например, или как Михайло Кутузов, на другое я ни за что не согласен. Правда и одноглазый сынишка меня не очень устраивает. А если в кожаной куртке, как Фурманов родится, так лучше ему у тебя в животе оставаться. Я тогда его Анка, все одно назад затолкаю.

Фантазер даже сам закатился от смеха, удивляясь пришедшей в голову веселой перспективы. Потом успокоился и серьезно продолжил:

— Я тут недавно прикинул и покоя лишился, неужели Владимира Ильича или Сашку Македонского сделали также, как меня и тебя. Чапая еще куда ни шло, но Ленина?

Анка не выразила живого интереса к причудливым бредням жениха относительно происхождения великих людей. Глаза ее странно расширились, сделались грустно-серьезными и она тихонько, большей частью лично для себя проникновенно сказала:

— А я бы желала, чтоб сын, как покойный мой дедушка, птицеловом удачливым вырос. Дедушка всю жизнь разводил и ловил на природе певчую птицу. Барину нашему в имение поставлял, а с излишками в Уральск на воскресные базары торговать ездил. Часто и меня с собой на зимний промысел брал, сетки вдвоем ведь сподручней натягивать. Ты даже представить не можешь, что за радость принести с мороза большую плетеную клетку с добытой птицей. Таким звонким гомоном наполнится горница, таким птичьим счастьем, кажется, будто в райском саду оказался. Мы иногда даже начинали щебетать всей семьей вместе с птахами и они с удовольствием принимали нас в свой голосистый концерт. Окажись мне судьба на свете родиться мужчиной, только и делала бы, что без устали в полях с полной клеткой носилась.

Бывают женщины, к которым нельзя приспособиться, невозможно привыкнуть, потому что они неиссякаемы в своих неисчерпаемых фантазиях и ненасытных желаниях. От этого и происходит их бесконечная пленительность и стервозность. Они влекут к себе, томят непредсказуемостью всякого мужчину, пока, наконец, тот не иссякнет, не обанкротится сам, даже с широкой и щедрой душой. Тогда женщина, не оборачиваясь, без жалости и сожаления идет к другому, как к новому источнику жизненной силы и щедрости. Анка была из тех неуемных особ, с которыми жизнь всегда полна неожиданностей. Даже в простой ситуации, связанной с судьбой возможного сына, она оказалась более чем оригинальной и заставила ординарца поволноваться.

— Вот, тоже еще придумала, птицелова в дом привести,— запротестовал Петька.— Мне такой соловей и бесплатно не нужен. Парень должен быть человеком военным, все остальное — сплошное баловство, от слабости тела и недостатка ума, этот вопрос решен для меня окончательно. Так что давай не дури, достань и положь, предъяви мне хотя бы Суворова, надо же нам еще разок наведаться в гости за Альпы. А певчими птицами, Аннушка, на том свете, в раю наслаждаться положено. Если, конечно, терем просторный мне с тобой архангелы в яблоневом саду приготовили.

Ординарец неожиданно выскочил из жаркой постели, в чем мать родила, выхватил из под стеганого одеяла голую пулеметчицу, притянул к себе железной хваткой и стал, как угорелый, кружиться с ней по тесной комнатенке.

— Так люблю тебя, что когда-нибудь возьму и раздавлю насмерть. И сам радостно погибну вместе с тобой.

— Вот этого я больше всего и боюсь, Петенька,— гортанным голосом сказала Анка и мягко выпросталась из его звериных объятий.

От страха ли оказаться раздавленной или от внезапной воздушной свежести, все литое под мрамор, матовое тело красавицы покрылось мелкой гусиной кожицей. На роскошных сосках эта тревожная пупырчатость проявилась особенно явственно. И Петька, не удержавшись, потянулся к ним с ласковым поцелуем. Но Аннушка, словно испуганная лань, юркнула в еще горячую постель и укрылась одеялом до подбородка.

В короткой душевной схватке между служебными обязанностями и ленивым влечением пресыщенной плоти, верх одержало военное правило, по которому — первым делом пулеметы, а кое-что обождет на потом. И ординарец тактично переключился на деловой, озадаченный тон.

— Принеси, Аннушка, мои штанишки с веревки, на ветру должно быть просохли. Пуговиц каких-то пришей, надо же будет в Разлив добираться. Приведешь в порядок портки, схожу к кашевару на кухню, заберу у Арсения командирский гостинец. Перекусим маленько и пора разбегаться, еще не со всеми делами управился. Чапай на вечер ужин с высокими гостями назначил, по всему вижу, встреча предстоит не простая, готовится больно ответственно, может даже Фрунзе заявится. Тебя велел пригласить, за столом поухаживать. Так что смотри не опаздывай, заодно доставишь харчи от Арсения. Задницей не шибко при чужих людях выкручивай, я ведь добрый и тихий до времени.

Анка, предварительно заставив ординарца отвернуться и не подсматривать, быстро прибрала себя в домотканое женское платье. Так же быстро и ловко привела в порядок постель, и нарочито картинно завораживая не слабым лафетом вышла из комнаты, прикрыв за собой скрипучую дверь.

У Петьки в расположении с самого утра наметилось одно деликатное дельце. Ему необходимо было, во что бы то ни стало, сегодня же, повидаться с Кашкетовым кумом Гаврилкой, который нес службу в конюшне четвертой сотни и который единственный знал о вчерашней вылазке за линию фронта. У Гаврилки он брал на дорогу строевого коня и белогвардейское обмундирование, добытое в недавнем бою и надежно припрятанное на сеновале. В том, что Чапаю стало известно о ночной вылазке в тыл к белякам, виноват, в первую очередь, был конюх Гаврилка и оставлять подставу без наказания, Петька, разумеется, не мог. Такие подарки не входили в кодекс его суровых, бескомпромиссных по военному времени правил.

Конюшни четвертой сотни квартировались в старинных купеческих лабазах, разметанных по базарной площади уездного города Лбищева, в аккурат напротив обшарпанного кафедрального собора. В добрые благословенные времена на площадь съезжались знаменитые рыбные ярмарки. Купцы возами перли на продажу пудовых мороженых судаков и жерехов. Торговали всеми сортами вяленной и копченой рыбы. На святках подвозили дорогой красный улов, добытый зимним багрением, конечно, уже после того, как Яицкие казаки полностью завершали поставки к царскому дворовому столу. Торговали празднично, бойко, вперемешку с кулачными боями, пьяными плясками и крестными ходами, под перезвон соборных колоколов. Ныне только забитые накрест перекошенные церковные врата, да осиротевшие купеческие строения уныло и безмолвно горевали о прошлом. Лабазы попеременно, с разным успехом, грабили то белые, то красные, а то обыкновенные любители пограбить, без всяких политических окрасов. Грабили до тех пор, пока не остались абсолютно опустошенными на удивление крепкой кладки кирпичные стены и прочная железная кровля. Вот по этим заброшенным строениям и были, собственно говоря, размещены боевые кони четвертой, не знавшей поражения сотни.

Петька размашистым, все сметающим на своем пути, ходом пересек базарную площадь, через которую, припадая на заднюю лапу, тащила бессильно свисающий хвост, какая-то издыхающая от старости дворняга. Он миновал караульного у крайней конюшни, даже не ответив ему на приветствие, и отворил пинком сапога плохо прикрытую дощатую дверь. Ординарца обдало запахом конского навоза и свежего сена. В этой настороженной, изредка нарушаемой резкими пофыркиваниями тишине, текла неспешная лошадиная жизнь.

Гаврилка без гимнастерки, в подпоясанных веревкой штанах, беспечно беседуя наедине сам с собой, замешивал на проходе в деревянном корыте битый овес с пареной репой. Излюбленное, между прочим, для молодых стригунков угощение. Он даже ни оглянуться, ни испугаться по-человечески не успел, как получил пушечный удар из-под Петькиного кулака-катапульты. Перелетев полконюшни без парашюта, Гаврилка крепко саданулся башкой о кирпичный пристенок и шмякнулся в теплую навозную жижу. С кровью выплюнув пару досрочно отслуживших зубов, про запас затоваренный конюх уныло размазал кровавые сопли от самого локтя до костяшек запястья и, запинаясь, пролепетал.

— Я же ему по-братски, почти как себе доверял, а еще кум называется. Чтобы он околел, до срока, подлюка.

— Вот и я тебя по-братски уважил,— брезгливо констатировал ординарец.— Попадешься еще хоть раз на глаза, остальные зубы до нуля подсчитаю. Буду бить, пока рога на макушке не вырастут, а потом добавлю за то, что долго росли. И запомни, нынче же ночью перенесешь трофейное обмундирование в штабную конюшню, там хорошенько закопаешь на сеновале. Не забудь при встрече передать Кашкету мой большевистский привет, он у меня теперь на очереди следующий, по льготным тарифам обслужится. Можете даже посостязаться, чемпионат среди потерпевших устроить, у кого зубы крепче окажутся.

Петька Чаплыгин круто развернулся на одном каблуке, выматерился, сплюнул в сердцах и, не оглядываясь на утирающегося кровавыми соплями конюха, победоносно направился к выходу. Уже у самых настежь раскрытых дверей, во время вспомнил, что ночью, спускаясь в глубокий овраг по мокрой траве, притомившийся конь заломил неловко копыто и начал заметно прихрамывать. Ординарец тот час же вернулся, внимательно осмотрелся по стойлам и нашел опечаленного болью коня. Тот стоял с приподнятой задней ногой, с заметно припухшим, подрагивающим нижним суставом. Глаза животного болезненно слезились и выражали покорность судьбе.

— Быстро двигай сюда, скотина,— громко позвал Гаврилку ординарец,— веревку неси.

А сам принялся гладить по холке страдающее животное с вызывающим уважение неподдельным участием, как будто и в самом деле готов разделить, принять на себя часть его боли. Сострадание переживалось настолько сердечно, что у Петьки ощутимо заныло в нижнем над стопою суставе, как будто это и он, вместе с конем, подвернул по темному ногу.

— Я же дважды предупреждал, что конь подвернулся, разве трудно было замотать ему ногу. И кто тебя предателя только на свет народил? — Уже без всякой злобы, просто ради правды сказанул Петруха.

Конюх рысью метнулся по деннику, снял со стены веревочный жгут и, подбежав к стойлу, начал хлопотливо рассматривать поврежденную ногу. После чего тщательно размял со всех сторон, разгладил твердыми пальцами опухший сустав. По вздрагиванию сильного крупа можно было догадаться, что коню очень больно, но он терпеливо доверился помогающим людям. Наконец, Гаврилка, не отрываясь от поврежденной ноги, по деловому спросил:

— Ты будешь перематывать или я? Наверное, у меня это лучше получится.

— Перематывай ты, а я коня пригорну, ему же не сладко придется при этом.

Петька с материнской нежностью прильнул теплой щекой к влажной морде коня и начал по-детски шептать ему на ухо приятные лошадиные радости, которые наступят после небольшого терпения. Гаврилка, как заправский коновал, подлез под брюхо животного, без страха, профессиональными движениями принялся врачевать поврежденное место. Плотным рядком от самого копыта уложил веревочный жгут и затянул концы в цыганский узел.

Только после завершения всей операции, хворый конь высвободил из Петькиных объятий взопревшую голову, повернул ее и уставился налитым кровью глазом на веревочный жгут. Несколько раз попробовал опереться копытом об пол, обнаружил некоторое улучшение и в знак благодарности закивал головой.

— Как думаешь, выдюжит конь? — негромко поинтересовался ординарец.

— Выдюжит, еще здоровее окажется,— с уверенностью ответил сведущий конюх.— Надавлю капустного сока и буду все время подмачивать жгут, через пару дней, как рукой поснимает. Можно сразу седлать и в парадный строй выводить.

Петька достал из кармана серебряный полтинник, вертанул его щелчком большого пальца правой руки, подхватил на лету и сунул Гаврилке с наказом.

— Вот возьми, купишь несколько ведер овса с отрубями, покорми хорошенько коня, негоже оставлять в беде боевого товарища. А за зубы никого не вини, сам заработал, может до свадьбы новые, еще лучшие вырастут, да ума хоть немного прибавится.

И уже со спокойной, заметно облегченной душой, ординарец покинул конюшню. Теперь все военные действия на сегодняшний день были благополучно завершены, но оставалась еще одна, довольно непростая оказия, не терпящая уже никаких отлагательств. Надо было непременно появиться у Алексея Игнатьевича, знатного кузнеца и уважаемого по всему казачьему Уралу человека. Дважды приходили от кузнеца посыльные, передавали просьбу о встрече. Петька прекрасно догадывался для чего и кому нужна эта встреча и даже не сомневался о чем пойдет на ней речь. Поэтому, положа руку на сердце, отправился на разговор не в самых розовых ожиданиях.

Здесь самое время, для полной ясности, выдать читателю справку, относительно некоторых особенностей удивительного нрава обитателей легендарной Чапаевской дивизии. Практически все представители личного состава, от младых ногтей, пребывали под магическим воздействием сакраментального слова «халява». Любовь к дармовщине, иногда в забавной, а часто и откровенно придурашливой форме, закладывалась в сознание людей с самых юных лет. Не только прекраснодушные народные сказки изобиловали и услаждали душу бесконечными «вдруг откуда не возьмись» или «по щучьему велению», но и самые сокровенные, религиозные исповедальные установки были прицельно ориентированы на обретение небесной шары. У каждого православного священника, облаченного в длиннополую черную ризу, с рукавами напоминающими матросские клеша, всегда имелся в кармане чудодейственный молитвослов, убористо испещренный магическими текстами, способными устаканить любой, самый непредсказуемый казус в человеческой жизни. Эти магические тексты, гарантирующие небесное заступничество, вычитывались страждущим иногда за не большую, но порой и за вполне ощутимую мзду.

Захотел, предположим, человек заняться обыкновенной торговлей. Ему в первую очередь следовало обратиться к главному распорядителю воли Божьей, к славному подвижнику благочестия протоиерею Науму. Тот с видом циркового факира извлекал из штанов карманный молитвослов, находил там в рубрике «торговля» священные заветы, исторгнутые из уст Иоанна Сочавского, и великомученик тут же принимался за дело, то есть начинал наводить в торговле порядок. После чего и дураку было понятно, барыши просто сами перлись гоняться за приплатившим Науму клиентом. Заступничество великомученика естественным образом напрямую зависело от размеров подаяния и готовности отзываться на нужды Наума. Иной раз складывалось впечатление, что Иоанн Сочавский возглавлял в небесной канцелярии министерство торговли, вкупе, конечно, с главным налоговым ведомством.

Или вот вам еще одна, знакомая каждому хлеборобу житейская ситуация. Предположим, у кого-то в хозяйстве прихворнула кобыла. Такая беда случается сплошь и рядом. Что может приключиться на крестьянском подворье более досадное, нежели потеря конской тягловой силы? И опять таки, ничего нет вернее, как с полтиной в зубах притащиться к протоирею Науму, то бишь, к распорядителю небесной благодати, чтобы он распалил кадильце и справил молебен, взявшим над домашними животными силу Флору и Лавру. Хворая кобыла еще до завершения требы начинала грызть в нетерпении оглобли и напяливать на себя рабочую упряжь. Необъятный список молитвенных услуг благочинного, с готовностью откликался на любой ваш каприз, в соответствии с утвержденным на последнем Вселенском соборе самым божественным прейскурантом. Многие в Чапаевской дивизии не без основания полагали, что Иисус Христос в Нагорной проповеди только и говорил, что о процветании торговли, да о благоденствии хворых кобыл.

Случались, конечно, иногда и проколы, может быть и довольно досадные. Так однажды, не ведавший устали благочинный намолил молодой казачке, чтобы ее доблестный мужинек в самое ближайшее время дослужился с двумя Георгиями до почетного звания есаула. Поп поимел за эту недешевую услугу полновесный царский червонец. Не прошло и недели, как с фронта пришла печальная весть, о потери несостоявшимся есаулом левого глаза и правой ноги. Рассвирепевшая казачка отловила вечерком на церковном подворье неустанного молитвенника и принялась обхаживать его огрызком оглобли, ритмично приговаривая,— это тебе за Георгиевские кресты, а это тебе за есаула.

Когда Фурманов в самый разгар революции с восторгом обрадовал, что большевики твердо решили бесплатно раздавать крестьянам землицу, многие восприняли эту новость, как давно ожидаемую и приятную во всех отношениях справедливость, хорошо усвоенную с детства по любимому правилу «вдруг откуда не возьмись». У отца Наума с утра до ночи не переставал закрываться молитвослов на странице с обращением к священномученику Харлампию, который имел великую силу над плодородием целинных и пахотных земель. Свой собственный урожай благочинный собирал немедленно и, в перерывах между молитвами, аккуратненько складировал в глиняную макитру, пришпандоренную в углу за большим домашним киотом.

Самые завзятые любители дармовщины наперегонки поскакали в поля и начали отмерять себе сажеными аршинами бесплатную землю, а когда чуть-чуть охолонули, с удивлением обнаружили, что среди захватчиков шары почему-то оказалась одна только голытьба. Кое-кто прискакал практически без порток, с готовностью начинать счастливую жизнь от самого первого бездельника, праотца нашего Адама. Голодранцы поликовали, побаламутили на родючих черноземных полях, но очень скоро выяснилось, что жрать сильно хочется. Земля на вкус оказалась отнюдь несъедобной, а гнуть коромыслом спину и преодолевать расстояние от непаханого клина до поджаристой каравайной корочки ни умения, ни горячего желания нет.

Дмитрий Андреевич усадил всех возбужденных обладателей дармового клина в тесный кружочек у чадящего костерка и прочитал натощак большую главу из «Капитала». Читал с выражением, как военную присягу, но желаемого чуда насыщения революционных крестьян пятью неиссякаемыми хлебами не произошло. Голодные мужики с тоской помянули благословенную щедрость Евангельской притчи и в сердцах подвергли сомнению могущество пролетарских вождей.

С каким выражением ни читал комиссар страницы из «Капитала», как ни изголялся благочинный отец Наум, размахивая чудодейственным молитвословом, в дивизии оставались упрямцы, которые привыкли уповать лишь на собственный труд и житейскую добропорядочность. Им незачем было метаться наперегонки по полям, отмерять десятины бесплатной землицы. Они продолжали упорно трудиться в своих крепких крестьянских хозяйствах, попивая по вечерам дружными семьями малиновый с баранками чай. Это обстоятельство больше всего раздражало и нервировало пламенных революционеров. Фурманов давно уже сообразил, что от прискакавших в поля голодранцев толку не будет и дивизию, скорее всего, накроет всамделишный голод. А вот если подпутать бесплатной землицей зажиточных мужиков, пригрузить их неслыханной милостью от большевиков, у власти появится законное право потрошить по осени чужие закрома, по-революционному распоряжаться обильными зерновыми запасами.

Третьего дня, затянув покрепче портупеями кожаную куртку, Фурманов обошел с вооруженным нарядом зажиточные подворья и радостно объявил их хозяевам, что советская власть от великих щедрот и от избытка любви к хлеборобам приняла решение одарить мужиков бесплатной землицей. По окончанию речи, стоящий за плетнем духовой оркестр, в лице трех напрягающих небритые щеки музыкантов, заиграл триумфальный «Тушь». Смышленые зажиточные мужики с почтением выслушивали благую весть, но не проявляли ожидаемого энтузиазма, не бежали наперегонки в поля межеваться. Тогда Дмитрий Андреевич обошел по второму кругу крепких хлеборобов, предварительно увеличив вооруженный наряд, и добавив в оркестр улиточную волторну, плюс корнет «ля пистон», и уже очень строго обрадовал,— если они добром не примут в подарок от советской власти бесплатную землю, будут иметь дело с «чрезвычайкой». Никто еще толком не понимал, что обозначает новое слово «чрезвычайка», но было в самом его произношении, что-то подозрительно знакомое, нестерпимо созвучное строчащему пулемету.

В светлой горнице зажиточного кузнеца Алексея Игнатьевича, за раздольным, как деревенский майдан, сосновым столом, сидел десяток потомственных хлеборобов, веками возделывающих родючую приуральскую землю. Они выращивали почти весь потребляемый дивизией хлеб и, кроме неистового желания трудиться, не имели ни к кому, ни малейших претензий. И в этом была их роковая ошибка. Потому что купаться в достатке и радоваться жизни без помощи распорядителя небесной благодати протоирея Наума или щедрот пролетарских вождей, в дивизии никому отродясь не полагалось. Тем более теперь, когда у красноармейцев могли возникнуть недобрые сомнения, а стоило ли вообще, затевать большевистский переполох? Хорошо памятуя, что «бесплатно только птички поют», собравшиеся у Алексея Игнатьевича мужики играть с революционерами в поддавки вовсе не собирались. Аппетит у большевиков был собачий и бесплатная землица при любом раскладе, должна была закончиться для крестьянина бесплатным же хлебом.

Петька сидел за сытно накрытым столом рядом с хозяином дома, что само по себе свидетельствовало о значительном к нему уважении, и за обе щеки уплетал рыбный пирог с судаком и тушеной капустой. На малый сход Чаплыгина пригласили с надеждой, что он, как человек с казачьей закваской, сможет по-свойски повлиять на комдива и власти оставят работящих мужиков в покое. Они готовы были поставлять для пропитания в дивизию хлеб, по справедливым, разумеется, ценам, отвечающим нуждам хозяйства. Готовы были отпускать выращиваемый хлеб в рассрочку, с выплатой под ответственность Чапая, лишь бы власть не беспокоила бесплатной, дармовой землей и не преследовала «чрезвычайкой». Уже было выпито немало графинов высокоградусной житней водочки, уже были доедены пироги с грибами и клюквой, но к общему плану согласованных действий уважаемый сход пока еще не пришел.

— Не понимаю я вас,— обстоятельно рассуждал ординарец, запивая грибной пирог шипучим медовым квасом,— чего вы кобенитесь? Советская власть нарезает крестьянам в вечное пользование лучшую землю, мы за нее, между прочим, немало крови пролили. Владейте бесплатно землицей и спокойно трудитесь, об чем вы хлопочете? В царские времена о такой, воистину небесной милости, наши деды и думать не смели. Это же самая первая цель коммунизма, каждому хлеборобу дать бесплатно свой земляной надел, чтобы жилось и трудилось в свое удовольствие.

— Бесплатная землица, паря, достается только покойникам, потому что от них назад ничего не получишь,— процедил играя желваками порядком захмелевший казак дядя Михей. И тоже отхлебнул из глиняной кружки шипучего кваса.

На крепком подворье старого казака, межевавшем в аккурат с Петькиным отчим домом, еще до революции в образцовом порядке содержались справная рабочая лошадь, строевой, под седлом гарцующий конь, да пара откормленных неутомимых волов. Настоящим хозяином был Георгиевский кавалер дядя Михей. За безупречную службу, по казачьим законам, он получил на вечное пользование изрядный надел родючей землицы и упрямым крестьянским трудом сколотил нехитрый деревенский достаток. В семье подрастали два сына, которым полагалось к сроку поставить отдельные избы, помочь обзавестись полезной скотинкой, поделиться землей. И со всем бы управился работящий Георгиевский кавалер, если бы власть в дивизии не захватили кожаные куртки, которые полжизни проболтались по каторгам, а теперь вознамерились сгородить народу светлую участь. Потому что где-то на берегах мрачного Рейна, двое отнюдь не обездоленных жизнью мечтателей, в перерывах между лафитом и кофием, воспылали любовью к сталеварам и конюхам.

— Мне, мой милок, землю задаром никто не давал,— сжимая в кулак клещеватую мужицкую лапу, продолжил дядя Михей.— Я за нее немало и своей и чужой крови выпустил, двадцать лет верой и правдой прослужил царю и Отечеству. Вот ты только что сказал, что вы кровь на фронтах проливали. Согласен. Уж не знаю, для чего вы ее между своим народом проливали, только Россия большая, хватит на всех. Пускай комиссары берут со своими голодранцами бесплатную землю и пашут во весь горизонт, кто им мешает наладить богатую жизнь. Фурманов для чего шастает с ружьями по крепким мужицким подворьям. Это за что нам такое внимание, мы чужого в свой дом никогда не тащили. Большевикам хотелось землицы — они ее сполна получили, только сама земелька хлеб не уродит. Вот и ищут комиссары дармовую хребтину, на которую можно взвалить нелегкий крестьянский наш труд.

От Петькиных глаз не укрылось, что все присутствующие за хлебосольным столом мужики единодушно разделяют позицию старого казака, да и ему самому были близки и понятны слова задиристого дядьки Михея. Но он еще хорошо был осведомлен и разделял положение своего командира, на плечах которого лежала забота о содержании красноармейцев и их многодетных семей. Все резервы давно уже были исчерпаны, после последнего урезания котловых пайков в одном из эскадронов поднялась голодная смута и Чапаю пришлось лично приложиться к оружию. Однако и авторитет комдива имеет свой, пусть и высокий, но все же предел, без хлеба дисциплину в дивизии не удержать. Поэтому ординарец строил беседу в примирительном русле.

— Ну, хорошо, давайте спокойно, без паники обо всем потолкуем, обращаясь ко всем присутствующим, предложил отставив пустую тарелку Петька и обтер рукавом гимнастерки замасленный рот.— Мы революцию для чего замесили, чтобы всему трудовому народу и вам, в том числе, жилось много лучше. Советская власть за бесплатно отдает мужикам вольные земли, чтобы спокойно трудились и делались все зажиточней, все богаче. А вы начинаете мордой крутить, напраслину на Советскую власть не по делу возводите. Чего здесь скрывать, нам сейчас нелегко, надо же как-то с беляками покончить. Потерпите немного, помогите нам с хлебом, а потом шашки на гвоздь и вместе такую жизнь в дивизии развернем, что никому и не снилось. Коммунизм ведь отгрохаем, все общее сделается, будешь есть пироги и не знать, чьими мозолями этот хлебушек добыт. Набивай только пузо и не забывай революцию благодарить. Пускай вы сегодня сомневаетесь в комиссарах, но Чапаю вы не можете не доверять, он за вас жизнь готов положить.

— Для чего вы затевали революцию, эта ваша забота,— не стал возражать суровый казак, дядя Михей.— Но лично я об этом никого не просил, отродясь не желал, чтобы кто-то за меня мою жизнь обустраивал, делал ее на свой лад сытней и богаче. Мне может в самый раз приходится то, что имею, и о другом никогда не грущу. И что это за дурость такая скопом крестьянскую жизнь проживать, может вы и мою жену, все вместе обгулять собираетесь. Ты, Петька, или дурой прикидываешься, или взаправду блажной, не понимаешь, что землю дают за бесплатно, чтобы потом заставить бесплатно на ней же работать. Земли никогда не бывает вдоволь, я готов прикупить немалую часть, у меня сыновья вырастают, должен приготовить им хозяйский надел. Но только за отцовские деньги, чтобы дети мои ни перед кем не оказались в долгу. Чтобы никто не пришел с карабином и не согнал со двора, как паршивую вошь с чужого загривка.

— Пустое городите, дядя Михей,— самодовольно вытянув под столом длинные ноги, ответил Петруха Чаплыгин.— Советская власть, она ведь народная, зачем же ей ходить поперек честного хлебороба? Если совсем без дураков, то любая власть при желании может согнать с земли мужика, включая и ваших сынов. И совсем не важно, как досталась она, за свои ли, чужие деньги, вы это знаете не хуже меня.

— Не сгонит с законной земли ваша власть,— даже подпрыгнул на скамейке взъерошившийся дядя Михей.— Потому что тогда сыновья на вилы посадят твоего комиссара. Купленного никто не отдаст, а бесплатное в руках не удержишь. Я за свое кому хочешь глотку перегрызу, так и передай своему командиру. Чего вы молчите, мужики,— обратился ко всем присутствующим расходившийся старый казак.— Может, я неверно чего говорю, ждем твоего слова, кум Алексей.

Собравшиеся за общим столом молчали не потому, что им нечего было сказать и совсем не из осторожности держали язык за зубами, для них важно было услышать последнее слово Алексея Игнатьевича, для этого многие и явились сюда. Они терпеливо дождались, как приговора, его окончательного решения. Как поступить с бесплатной землей, понимать мог только он, признанный по всему течению казацкого Урала, не единожды проверенный временем предводитель. Князем промежду собой уважительно величали мужики Алексея Дмитриева, на то имелись веские, неприложные основания.

Давние предки знатного кузнеца Алексея Игнатьевича носили действительное княжеское достоинство, они обрели его в ратных делах на Смоленщине, еще в суровом пятнадцатом веке. Позже, при расширяющемся могуществе государства Российского, род князей Дмитриевых был отправлен царской властью на уральские земли, для утверждения монаршей власти и организации полезной для Отечества деятельности. Огромные богатства стяжали на Оренбуржье деятельные князья и по праву считались одним из самых дорогих бриллиантов в короне Российской империи. Им принадлежали бескрайние земли, заводы, неисчислимые табуны лошадей, они возвели в своих родовых усадьбах великолепные дворцы, ничем не уступающие по убранству и роскоши царским покоям.

Так продолжалось до тех пор, пока на имперский престол не взошла несравненная Екатерина Великая. Вся государственная деятельность императрицы строилось и поддерживалось на личной приязни, а иногда и на недвусмысленной близости со своим окружением. Вельможам, оказавшимся в когорте ее фаворитов, жилось вольготно и празднично. Непрекращающиеся царские выезды, балы и гульбища, замешанные на небывалом казнокрадстве, сделались характерной приметой того времени. Львиная доля расходов, по финансированию беспримерно дорогостоящих мероприятий, естественным образом, перекладывалась на плечи попавшего в немилость русского дворянства, в числе которого оказались и своенравные князья Дмитриевы.

Благосклонности Екатерины удостаивались в первую очередь государевы мужики, которые с готовностью падали ниц в преклонении перед европейским стилем и образом жизни, особенно близкого сердцу императрицы, германского разлива. Решительно развернутая еще Петром крутая реформа на подражание европейской государственности, при Екатерине приняла черты оголтелого глумления над русским миром. При дворе с особой доблестью состязались в показном презрении всего исконно русского, начиная от родного языка, заканчивая православным исповеданием. Многие чада известных придворных вельмож вообще не умели изъясниться по-русски. Старинный дворянский род Дмитриевых не пришелся Екатерине по нраву, слишком упрямыми оказались князья в своем непреклонно русском, православном стоянии. В отместку императрица обложила князей неслыханными податями, так что вся их хозяйственная деятельность практически начала работать в убыток. А когда своей секуляризацией, Екатерина поставила православную церковь по всей святой Руси на крайнюю ступень нужды и унижения, князья усмотрели в этом угрозу Отечеству и решились на заговор, как им представлялось, в защиту веры и во славу России.

Следствием этого широкого заговора сделалось выступление яицкого казачества под предводительством Емельяна Пугачева. Князья Дмитриевы открыто вдохновляли и оплачивали собственным золотом казачье восстание, свою решимость они закрепили церковным браком любимой княжны Софьи с атаманом Пугачевым. Одному только Богу известно, на чьей стороне была истина, но князья Дмитриевы в который раз продемонстрировали, что судьба Отечества для них гораздо дороже их собственной жизни. И, как знать, не выступи тогда князья в защиту русского духа, не подымись казачество на Яике, еще не известно каким бы духом сегодня животворилась великая православная Русь. Многим намерениям Екатерины не суждено было уже после этого сбыться.

Стихия византийского бунта была подавлена ревнителями римского запада жесточайшим образом и прежде всего потому, что приборканому светской властью православному духовенству недостало гражданского мужества поддержать свой богоносный народ. Это преступное малодушие возымело необратимый характер и потянулось гнилой нитью через всю дальнейшую историю православной церкви. Дом Романовых извлек из восстания свои собственные уроки, следствием которых сделалась гибель великого русского поэта, едва только коснувшегося запретной темы в «Капитанской дочке». Это чтобы никто не сомневался, каков он русский дух и чем все это пахнет.

Атамана Пугачева, как известно, обезглавили на лобном месте, а старинный род князей Дмитриевых лишили дворянского достоинства. Все имущество, уже бывших дворян, конфисковали в пользу царской казны. Руку поднять на князей монаршая власть не посмела, слишком велик был авторитет у этих людей и правда, несомненная правда стояла за ними. Это могло возмутить русскую княжескую солидарность. Дмитриевы снялись со своих веками обживаемых мест и без дворянских регалий ушли к казакам на Яик. Там освоили кузнечное ремесло и зажили обыкновенной крестьянской долей. Лучшим по всему течению батюшки Урала сделался кузнечный уже старинный род Дмитриевых. Большой удачей считалось для Яицкого казака заполучить шашку, сработанную в кузнице бывших князей. И порода, и кровь, текущая в жилах этих мастеров огненных дел, вызывали к себе уважение и являлись порукой непререкаемого авторитета на долгие годы.

Вот почему зажиточные хлеборобы собрались на малый сход именно в горнице Алексея Игнатьевича, вот почему терпеливо дожидались его последнего слова, относительно бесплатной землицы от большевистских щедрот.

— Что я вам скажу, мужики,— начал глуховатым голосом отпрыск старинных русских князей, положив бессильно на стол руку с непомерно тонкими для кузнеца благородными пальцами и обручальным, еще от предков, кольцом.— Каторга страшна не страданием, не в этом ее главное зло. Каторга навсегда убивает в человеке уважение к простому труду. Все эти комиссары в кожаных куртках, никогда уже, до конца своих дней не смогут, не станут распахивать землю, ни до горизонта, ни поза горизонт, любезный кум мой Михей. Поэтому Фурманова с сохой ты никогда не земле не увидишь, а вот закалку тюремную, со всей ее мерзостью и убийственной беспощадностью повстречаешь не раз впереди.

Долгая пауза повисла в избе, только слышно было мерное тиканье ходиков, да пыхтение стоящего у входных дверей самовара.

— А тебе, Петька, отдельно скажу. Рано вам гвоздь забивать, рано шашки тупить и на стену вешать. Вот побьете до конца беляков, за нас обязательно приметесь, а потом еще друг за дружкой гоняться с револьверами станете. В череде грядущих от большевиков преступлений не положишь предела, это как с горы,— когда покатился, остановиться уже не получится. Думаю, не станем мы Чапая о чем-либо просить, но и землю от большевиков брать бесплатно не станем. Разговора не было и это мое последнее слово.

С тяжелым сердцем выслушал сход приговор почтенного предводителя. Все понимали, что это будет прямой вызов большевистской власти, за которым последуют жесткие ответные меры. Но растоптать в себе право на Богом данную жизнь, с элементарной возможностью полагаться на собственный труд, знающие себе цену крестьяне, ни за что не могли.

— Ульяна,— возвысив повелительный голос, обратился к супруге кузнец Алексей.— Неси самовар, заканчивать будем. Заверни каждому гостю пирогов для детишек, пускай от нашего дома гостинцев отведают. Новая власть еще не успела вкус к пирогам у детишек отбить, а вот внукам едва ли придется лакомиться начинкой с судаком и капустой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *