И свой портрет дарю на память. Глава вторая

Право же, одному небу известно, как оно было на самом деле. То ли пятьдесят третий пришел, чтобы окочурился Сталин. То ли вождь дал дуба, чтобы грянул пятьдесят третий. Но он наступил, мартом припечатал страну к роковому пределу. Голос Левитана, в черных репродукторных тарелках, предвещал конец света. Ощущение всеобщего горя грозило разрастись до масштабов вселенской катастрофы. Папа явился на обед очень сосредоточенным, снял со стены картонный портрет генералиссимуса и стал наводить под линейку цветными карандашами красно-черную рамочку. Несколько раз подправлял печальный пейзаж, никак не находил ни себе, ни портрету подходящего места, все метался с ним по квартире, примеряясь к наиболее значительным ракурсам. У меня такое впечатление, что он горевал неподдельно. Как, почему, после всех своих мытарств и лишений, до сих пор не возьму в толк? Но пришла бабушка Ульяна и спокойно сказала: «Кончилась, сволочь». С мамой чуть было не приключился удар. Бабушка ненавидела советскую власть, со всеми ее вождями, большими и малыми, такой душераздирающей злобой, что для внешнего проявления уже не оставалось никаких сил. Ненавидела молча, непоколебимо, насмерть, как статуя Свободы. Можно только догадываться, сколько горя, какую боль и обиду пронесла через жизнь моя незабвенная бабушка, если даже смерть главаря не принесла облегчения. Обида проистекала не только от ужаса страданий и невосполнимости потерь, но, прежде всего, от вопиющей несправедливости, от абсолютной несоразмерности невообразимо диких обвинений и наказаний.

Дело было ранней весной. Возле комбината кучковались серыми призраками потерявшиеся соотечественники. По всему видно было, что произошло нечто непоправимое и вот-вот отверзнутся хляби небесные. Никто не знал, как следует вести себя перед концом света, что можно и нужно делать с этим несчастьем, ведь и не делать ничего смерти подобно. Многие боялись идти домой, чтобы там в одиночку не сотворить чего непотребного. И не было никакой надежды и помощи ждать неоткуда. Полнейшая растерянность парализовала, накрыла оцепеневшую страну.

Обыкновенно, мы лукаво персонифицируем историю, особенно в части ее кровавых, постыдных страниц. Народ ведь не располагает коллективным мужеством, позволяющим во всеуслышание заявить: это мы, советское падло, своими собственными зубами растерзали лучших сынов и дочерей, на этом настаиваю категорически, нашего бесноватого отечества. Подобного мужества недостает, поэтому возникает потребность назначить подходящего козла отпущения, то бишь тирана, который за все в ответе. Удобно чрезвычайно, без лишних вопросов и ненужных затей по разборке полетов. Кто стрелял? А никто не стрелял. Кто издевался, допрашивал, грабил? А никто никого не допрашивал. Сталин — козырь неубиенный, джокер на все времена. Мы ведь народ подневольный — серенький, маленький. Положим и хищненький, положим — зубатенький, но нас не видать, не слыхать и не сметь ворошить потаенного.

Образ Сталина-тирана более всего устраивает затихарившихся палачей, у которых руки по уши в крови. Всякие разглагольствования о культе, о порочной идеологии — чушь собачья. Конкретные убийства совершали не во имя великих идей, и почти никогда — по личной указке товарища Сталина. Мудрый Коба просто не мешал другим активно заниматься самовыражением. Несказанное наслаждение испытывает безбожный человек от насилия над себе подобным, пуще того, когда сам становится причиной чужих страданий. Попранный стыд, вот настоящий мотив любых преступлений. Совесть, мораль — это все от Бога. Это непереносимое для животного человеческого естества насилие свыше, всегда подспудно манит освобождением. И потом, какое дело мне лично до товарища Сталина, если я точно знаю кто донес на моих. Фамилия их Витюковы. Бог шельму метит, нехорошее занятие предаваться злорадству, но сын этих мерзавцев пришел с фронта слепым. А ведь были и те, кто по ночам арестовывал, кто-то допрашивал бабушку с дедушкой, да с какой фантазией, с каким пристрастием. Не простое это дело — раздуть скромную персону деревенского кузнеца до масштабов врага народа, обслуживающего агрессивные вражеские разведки. А кто-то еще и собственноручно стрелял в моего беззащитного деда. Причем знал наверняка, что перед ним никакой не буржуй, не белогвардеец, не шпион, не диверсант, а обыкновенный сельский мужик, так и не верящий до последнего дыхания, что все эти дикие обвинения предъявляются всерьез и последствия возымеют самые грозные.

Не могу без возмущения наблюдать демагогию нынешних властей относительно фигурантов тех жутких событий. Что толку посыпать голову пеплом над памятью усопших. Истинное покаяние состоит не в том, чтобы вспоминать миллионы безвинно погибших. Гораздо важнее для здоровья общества поименно перечислить всех надзирателей, палачей, стукачей, чьими стараниями совершались людоедские злодеяния. Чтобы жег позор до седьмого колена. И не надо рассказывать, что дети не отвечают за своих родителей. Отвечают, да еще и как, только вот все больше с нашей стороны. Могу привести длиннющий список престижных учебных и служебных заведений, не самых элитарных, дорога в которые нам была заказана по факту самого рождения и где неплохо устраивались и благополучно пребывают поныне отпрыски палачей, без устали тыкающие в усатую морду расшалившегося семинариста. Если дети имеют моральное право наследовать материальное достояние своих родителей, то они просто обязаны наследовать ответственность за совершенные преступления своих распоясавшихся предков. Конечно, для этого нужна порядочная власть, которой стыдно будет кривляться, стыдно лицемерить и манипулировать общественным сознанием. Правда и ничего кроме правды, вот единственно возможная мера вещей, все остальное — от лукавого. Как заметил один наш умнейший писатель: «Правду говорить легко и приятно». Хотя подозреваю, что на предмет слушанья правды, могут быть и другие мнения, особенно если шапка смердит предательски.

Во дни моей младости был в большой чести забавный такой супер идеологический групповой портрет, с четырьмя смотрящими вдаль священными идолами, от Карла Маркса до Сталина. Гривы, лысины, усы, бороды — все в ряд, единым порывом устремлены в светлое будущее. Эту портретную галерею свободно можно разворачивать, как тульскую гармонь. В любую сторону, хотите от Карла Маркса? Извольте — Фурье, Сен Симон, Жан Жак Руссо, Кампанелла, и так без конца и края, насколько достанет эрудиции. Желаете в другую сторону, будьте уверены: свято место пусто не бывает. Иосиф Джугашвили, временно конечно, оказался в этом ряду крайним. Ему и шишки все. Но дайте срок, хамская, сумасбродная идея осчастливить всех скопом, по точно выверенному плану, непременно возобладает, да с такой еще яростью, что дух перехватит.

А все от того, что у нормального человека может быть в жизни только одна серьезная задача — это спасение собственной души, то есть приведение ее к состоянию бессмертия. К тому единственно прекрасному и блаженному состоянию, которое дарует ощущение счастья горнего. Как только человек начинает заниматься устроением чьего либо счастья, а то и вовсе организацией счастья всего человечества, он неминуемо оказывается в сетях дьявола. Дьявольщина — это порождение порочного общественного сознания. Ветхий наш человек Адам благополучно пребывал в раю, доколе оставался сам. В Библии до обидного скупо написано — Ева ли виновата в том, что поддалась искушению змия, Бог ли сыграл нехорошую шутку, насадив в эдемском саду запретное древо и был ли то всамделишний рай, когда в нем существовали запреты? Складывается впечатление, что бедолага Адам вошел в общественные отношения, что называется, связался на свою голову.

Иногда на свет Божий появляются люди, наделенные исключительными дарованиями. Из них вырастают выдающиеся мыслители, музыканты, поэты. Яркий композиторский талант позволяет художнику улавливать и воспроизводить никому неведанную доселе музыкальную ткань. Неизвестно, существовала ли шестая симфония Чайковского в сокровенных глубинах Вселенной задолго до того, как Петр Ильич извлек и озвучил ее. Подобно тому, как закон Архимеда всегда существовал в природе вещей. Или шестая симфония является исключительно выражением собственной фантазии художника, продуктом его творческого самовыражения. Но в любом случае, носитель такого удивительного таланта абсолютно богоподобен, потому что реально участвует в сотворении мира, являя на белый свет нечто доселе неслыханное, людям неведанное.

Когда мы читаем в Библии, что Человек сотворен по образу и подобию Божию, надо хорошо разуметь — это говорится об избранниках Божиих, способных сделаться сопричастными к трудам на поприще сотворения мира. Кстати сказать, в первоисточниках первый стих книги Бытие, по смысловой нагрузке, принципиально отличается от современных текстов. Сейчас пишут: «В начале Бог сотворил небо и землю». Между тем на древнееврейском сообщали много мудрее: «В начале Бог сотворяет небо и землю». Понятие «сотворяет» имеет непреходящее значение, оно четко указывает, что процесс сотворения мира никогда не прекращается, это постоянно действующий, живой божественный акт. Люди, принимающие участие в таинстве преобразования мироздания, действительно отмечены знаками образа и подобия Божия, ибо и они, вместе с Отцом своим небесным, постоянно сотворяют, созидают мир божий, украшают его.

Иногда рождаются люди, наделенные исключительным даром ощущать потаенную суть мироздания, его богоодухотворенность. Из таких людей вырастают великие пророки, святители, праведники, Божии угодники. Они сияют в веках призывом к благочестию, для людей томящихся горением вышнего духа и стоят живым укором для тех, кто не способен улавливать Божественную гармонию мироздания. Виноват ли человек в том, что не воспринимает музыку Баха, плохо рисует, не пишет стихов, не испытывает религиозных восторгов? Нет, наверное, не виноват. Почему так бывает не знает никто, и это все тайны проведения Божия.

Осталось совсем немного времени, когда все наши великие предшественники будут вызваны из небытия, что бы по велению Христа рассудить мир сей. И тогда обнаружится ошибка фараонов, которые легкомысленно рассчитывали с помощью сохранения плоти и с использованием труда сотен тысяч подневольных людей, обрести желанное бессмертие. Залог вечности, счастье спасения несомненно даны человеку, но они вовсе не в плотском обличии, они в делах, в результатах прожитых наших дней. Большим заблуждением является упование и моих современников, будто развивающиеся биотехнологии в скором времени научатся воссоздавать ушедшие персонажи по их бренным останкам. Подлинный генетический код человека не имеет никакого отношения к говядине. Одухотворенный Пушкинский стих, палитра Ван Гога, пируэт Улановой — вот настоящий живой ключ к воссозданию бессмертных людей и они обязательно явятся еще раз в этом мире, во всем своем могуществе и великолепии. Вспомните заветное игольчатое ушко, о котором проповедовал Иисус, и в которое с черного хода пытаются продраться толпы никчемных людей. Никому не удастся протащить сквозь волшебное ушко свое сытое брюхо. Только слава подвижников духа беспрепятственно минует заветный рубеж и сделается порукой телесного воплощения ее носителей.

Все талантливые люди ведут сосредоточенную, с большим внутренним содержанием жизнь. Действительный дар Божий требует огромных усилий по его обслуживанию, когда практически не остается ни времени, ни сил для каких-то побочных интересов. Но иногда выпадают на наши головы беспокойные ребята, которым вдруг начинает казаться, что они пришли в этот мир, чтобы улучшить его, на предмет справедливости. Правильно устроить течение рек, течение жизней, наполнить их разумным содержанием, в соответствии с некоторым очень мудрым учением. На таких людей не бывает в обществе спроса, их никто не ищет, не ждет, не заказывает, они размножаются самосевом, как чертополох, и важно величают себя государственными или политическими деятелями. Трудно установить, в чем состоит положительная исключительность таких людей, в чем неповторимость их дарования: скорее всего в умении распахнуть перед зрителем товары лицом, заманить дурманом своих сумасбродных идей. Содержание и обслуживание важных государственных персон обходится обществу очень дорого, но куда как дороже вылетают результаты их неугомонной деятельности, плоды разгулявшейся фантазии.

Человечество в целом не делается со временем лучше или хуже. Люди были всегда такими как есть, какими их сотворил Господь, поэтому живут и действуют по законам, отвечающим их натуральной природе. Из этого, прежде всего, следует, что цивилизация, не смотря ни на какие сумасбродства бесконечных вождей, реформаторов и прочих государственных деятелей упрямо продвигается к месту своего назначения. Хорошо, когда выдающийся общественный муж в меру придурковат и не очень настойчив, тогда дело обходится кукурузой, иконостасом из подметных наград, перестройкой. А когда возникают личности масштабов Гитлера или Сталина, с огромным умом, амбициями, волей, да еще темпераментом каких-нибудь кавказских кондиций, тогда держись, ну просто хоть святых заноси, тогда неминуема перековка людей, со всеми тяжкими, ведь дело это горячее. Такие экземпляры опасны своей последовательностью, они знают, что не изменив, не переиначив природу людей, ничего в этом мире изменить невозможно. Но ведь не то, чтобы переделать, а и волосы на голове все сочтены, так утверждает святое Писание.

Есть в биографии товарища Сталина одна общеизвестная, но по настоящему недооцененная, непрочитанная страничка. Я имею в виду годы его семинарской учебы. Это только простакам чудится, что между священниками и большевиками нет ничего общего, будто они огонь и вода. На самом деле, между ними существует железная связь, прочная, принципиальная. Священники, так же как и большевики, знают ответы на все вопросы. У этих людей не бывает сомнений, им известно все, по любому поводу, на любой случай жизни.

Не стоит заблуждаться, будто священниками становятся симпатичные парни, которые сильно, до невтерпежки, поверили в Бога. Батюшками, как правило, становятся интересные ребята, которые умеют картинно изображать веру в Иисуса Христа. Ничего удивительного, бывают люди, которые любуясь собой, умеют достоверно изображать страуса, пингвина и даже «ципленка табака». Я никогда не понимал, для чего человеку, действительно верящему в Бога, кликушествовать об этом на весь белый свет. Настоящая вера — это настолько сокровенное сердечное переживание, что публичное высказывание о нем только подтверждает пророческое предостережение: «Слово изреченное есть ложь». Вообще в жизни людей бывает много чего, что предполагает интимность. Например, если человек начинает публично, то бишь профессионально заниматься любовью, то это занятие приобретает несколько иное название. Не случайно дома, в которых рекомендовано открыто заниматься любовью, называются «публичными». Невозможно профессионально любить родную мать, свою родину. Невозможно представить, чтобы выражение этих благородных чувств сделалось ежедневным публичным вашим занятием, конечно, если судьбина не вознесла вас в секретари обкома комсомола. Уверен, что и вера, любовь к Богу, это настолько интимные субстанции, что при переходе в профессиональную деятельность они должны называться все-таки немного иначе. Не возьмусь судить как, это должны сделать заинтересованные лица.

Все большевики прекрасные теоретики, они точно знают, что такое справедливость, как хорошо, если всем поровну, чудесно, когда у всех все одинаково. Вот только собственную квартиру подавай на Кутузовском, в крайнем случае на Липках, пожрать со спецраспределителя, отдохнуть в отдельном санатории, в отдельной баньке, на кладбище и то — по отдельной программе. Для того, чтобы перекинуться от священника к коммунисту, не требуется больших усилий, достаточно только чуть-чуть, самую малость подправить на перископе резкость, и ты узришь, зачаруешься дивной картинкой буколического счастья. Универсального, всеобъемлющего, всеобщего счастья, в теоретическом воплощении сегодня и в практическом решении совсем скоро, в прекрасном светлом будущем. При этом всегда хочется масштабов, большого поля деятельности. В полном соответствии с шариковским правилом: «Чтобы все». Разве завернешь в какой-нибудь Грузии настоящий голодомор, с хорошим результативным выхлопом, где народу всего миллионишко, так, паршивенький голодоморчик. Ты подавай Поволжье, ты предоставь украинский чернозем, вот тогда пригубишь, отведаешь семинарской заквасочки.

Страна устала от Сталина, это было ясно по тому, как скоро забыла о нем. Буквально на следующий день после грандиозного прощания закипела новая жизнь. Уход отца народов удивительно органично совпал с пробуждением природы. Не припомню другой такой дружной, оглушительно животворной весны на Донбасе. Солнце куражилось, все ликовало кругом. Люди, птицы, любая живая истотина неожиданно обнаружили на себе Божие попечение. Ведь до этого даже мухам казалось, что они пребывают в послушании у кремлевского горца.

Но не только восторг, ведь и явная растерянность царила в стране. Одним чуялось время надежд, другими овладело беспокойство возможных разоблачений. А ну как возьмутся ворошить: кто в кого стрелял, кто на кого стучал, предавал, подличал? А то вдруг примутся пуще прежнего стучать, стрелять и подличать. Поди разберись в одночасье. Ясно, что кругом одна сволочь недобитая, после такого небывалого революционного шабаша почти все — потенциальные враги народа, только знать бы, кто в первую, кто во вторую голову.

Как всегда случается в мутном безвременье, на высоких подмостках закружилась мышиная возня. Стали выдвигаться скороспелые вожди-однодневки — некоторым образом булганины и маленковы. Шелкоперы, им еще невдомек, что суетливым нищим мало подают. Или, как говаривала одна шикарная дама, проводя инструктаж перед вечерним выходом своих девочек — главное, не суетитесь под клиентом. Потому что уже затаился, приготовился к решающему выходу настоящий маэстро. Лысый, пучеглазый, как сатана из мельничного омута, такой же вертлявый и вездесущий.

Но это там, в столице. А на местах новые веяния были заметны по всякого рода административным перетасовкам. Так, наш Краснолучский угольный комбинат для чего-то переименовали в «Ленинуголь», как будто Ильич был самым шустрым шахтерским проходчиком, и переместили в областной центр, по тем временам, дай бог памяти, наверное, в Ворошиловград. Потому что вскоре будет несколько раз то Луганск, то Ворошиловград. В зависимости от того, сукой был Климентий Ефремович, или доблестным красным конником. В действительности он был и тем и другим, единовременно, нераздельно, в полном соответствии с кремлевским уставом для торжественного стояния на мавзолейном подиуме.

В первую очередь на новое место жительства перебирался комбинатовский канцелярский арсенал. Рабочие вытаскивали и укладывали на грузовики двухтумбовые столы, шкафы, телефоны, гроссбухи и прочую служебную утварь. Доверху заставленные машины запускали двигатели и мчались по шоссейной дороге в волнующую меня даль. Я все время старательно пытался вообразить большой, по рассказам отца, город и красивый, многоэтажный наш будущий дом. Не все, конечно, сотрудники комбината были переведены в областной центр, да еще с предоставлением казенной квартиры. Папа изловчился дать кому следует в лапу, и Родина выделила ему прекрасную новую квартиру на Красной площади, в лучшей части города.

Я абсолютно уверен, что отец мой был очень полезным, по настоящему ценным работником. Его отличала необыкновенная организованность, он никогда ничего не делал на авось. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь англичанин или немец мог бы соперничать с моим папой в аккуратности, трудолюбии, обязательности, именно по этому я верю в мой народ, в его достойное, обязательно доблестное будущее. У папы не было высшего образования, к тому же он не был коммунистом, и даже в этой, по советским меркам абсолютно безнадежной ситуации, он умудрился продвинуться по служебной лестнице до весьма солидных чинов, до уровня руководителя областного масштаба. Прекрасно помню уговоры сослуживцев, на предмет плюнуть на все и положить в нагрудный карман заветный партийный билет, мандат — открывающий перспективу дальнейшего роста. Но для моего отца плюнуть на все означало, прежде всего, плюнуть на себя самого, а это было недопустимо ни при каких обстоятельствах.

Вот так и оказался я в мае пятьдесят третьего в роскошной, четырехкомнатной квартире на пятом этаже архитектурного сталинского дива. После краснолучских шахтерских пристанищ в новых апартаментах возникало ощущение стадиона. Недосягаемых высот потолки, гостиная в тридцать квадратных метров, огромная прихожая, необъятная кухня, удобства, кладовые, все для житейского благополучия, в самом лучшем виде было скомпоновано в нашем новоявленном царстве. О чем говорить, если даже люстры, самые настоящие, бронзовые с хрусталем, были предусмотрительно развешены и подключены строителями в каждой жилой комнате. Балконами, окнами квартира выходила на обе стороны украшенного карнизами и лепными консолями здания. На первых порах мы были просто не в состоянии заполнить квартиру. В одной из комнат, с выходом на балкон, устраивали на зиму хранилище антоновских яблок, капусты и картофеля. Хотя, конечно, во дворе имелся капитальный коллективный погреб для бочек с солениями и бутылей с томатным морсом, тогда еще не освоили умение городить консервации.

Для меня является вершиной русского литературного слога то место у Юрия Михайловича Лермонтова, где он описывает жилище Печорина и панораму Пятигорска. Помните ли? «Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту, синеет, как последняя туча рассеянной бури; на север подымается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее…».

Увы, увы. Открывавшаяся из наших окон панорама на фасадную сторону оказалась не столь живописной. Очень смущали взор заборы из многорядной колючей проволоки, сторожевые псы и вышки с автоматчиками под прожекторами. Прямо через дорогу, напротив нашего дома, ощетинилась колючкой лагерная зона, на которой жили и возводили «Дом техники» заключенные. Пронзительно удручающей проступала картина в ночи, когда по всему периметру зоны включали осветительную иллюминацию. Сырость, бесконечные ряды электропроводов, взрыхленная земля, шарящие лучи прожекторов и нескончаемый собачий лай. Сам вид лагеря, люди в серых бушлатах, вперебежку снующие между кучами делового материала и строительного мусора, постоянно напоминали жителям дома, что дорога в тюрьму никому не заказана. Что расстояние от их зыбкого благополучия до лагерного беспредела, как говорится, в два плевка, в прямом и переносном смысле. Все граждане страны, в то беспокойное время, пребывали в некотором промежуточном состоянии между волей и тюрьмой. Ни один человек, ложась на ночь в свою теплую постель, не мог быть уверен, что досматривать сновидения ему не придется на казенных нарах, даже пусть он трижды энкаведешник, супер Павлик Морозов, экстра-стукач. Потому, что сначала сажали тех, на кого стучали, потом тех, кто стучал, потом стучавших на стучащих и так по кругу без конца и края.

Есть одна характерная черта, особая примета сталинской эпохи. Когда в затравленной стране десятки миллионов людей томятся за решеткой, вовсе не означает, что оставшиеся на свободе счастливцы наблюдают эту экзотику со стороны. На самом деле оказывается, что сидим дружной компанией, все вместе. Общество функционирует как система сообщающихся сосудов. Лагеря, пропустившие через свое ненасытное чрево массу униженных и поруганных людей, вываливали на просторы Родины несметное количество бывших зэков, носителей тюремной «культуры», тюремной же «этики». Был преступлен некий критический рубеж, за которым общество оказалось не в состоянии переваривать весь этот гулаговский продукт и само начало неуклонно сползать в джунгли лагерного этноса. В следствие чего вся большущая страна советов превратилась в грандиозный «кичман». Не случайно любимой песней вождя оказалась уголовщина из лирики Утесова : «С одесского кичмана сбежали два уркана».

Первое, что я увидел, выйдя на балкон внутреннего двора нашего великолепного дома, оказалась стайка подростков, отчаянно бившихся у шлакоблочного забора. Они играли на деньги в «пристенок». Наверное, кто-то сжульничал, а может обидно проиграл, и в ход пустили самые убедительные аргументы. Дрались раньше много и часто, по всякому поводу. Дрались большие и малые, с энтузиазмом, до кровищи, не вызывая живого интереса у случайных прохожих.

Игры на деньги, в начале пятидесятых, приобрели настолько массовый характер, что вся денежная мелочь, бывшая в обращении, настолько оказалась изуродованной, что определять достоинство монет приходилось только по цвету и наружному их диаметру. Чаще всего денежные игры имели «битьевое» происхождение. Обыкновенно приходилось что-то швырять или ударять в стенку, монету ли, специальный биток, а потом приниматься вышибать стоящую на кону мелочь, колотить по ней, пока она не опрокинется с «орла» на «решку». Находились ловкачи, умудрявшиеся с одного битка опрокидывать целую стопку монет. Металлические деньги пасовали перед игровым азартом, они плющились, корежились, теряли привлекательный вид.

Стуканьем мелочи занималась по преимуществу голоштанная дворовая шпана, серьезные парни тоже играли на деньги, но делали это с толком, с достоинством. Если играли монетами, ставили заклады под «орла» или «решку». Здесь надо было держать ухо востро. В ход пускали особым образом заготовленные фортели. Брали две одинакового достоинства монеты, спиливали идентичные стороны и потом прочно склеивали. В результате получалась интересная денежка с двухсторонним «орлом» или двухсторонней «решкой». Шулера запускали в дело такие штучки в самый ответственный момент, когда игра выходила на заключительные ставки.

Хорошей известностью славилась игра в «чик или лишку». Это когда зажимается в ладони горстка мелочи и желающему предлагается отгадать, делится ли оказавшаяся сумма на двое, тогда будет «чик», если нет — будет «лишка». Но опять таки, в самый ответственный момент могла возникнуть волшебная копеечка, привязанная через рукав на тонкой леске. Она то и могла решить исход всей игры.

По настоящему солидные люди играли в «шмен». Здесь фигурировали бумажные банкноты, ставки делались на казначейских номерах. Закладывалась в руку купюра, и охотник выбирал половину порядковых цифр на банковском денежном номере. Названные цифры складывались, также складывались и оставшиеся. Выигрывал тот, чья сумма оказывалась большей. Знатные шулера обзаводились двухсторонними, поддельными купюрами, с различными банковскими номерами, когда при любом раскладе возникал необходимый перевес на той или иной стороне бумажной банкноты. Разумеется, если обнаруживался обман, зубы летели в разные стороны.

Еще в пятидесятых у дворовой шпаны пользовалась широкой популярностью игра в «жосточку». Это аккуратно изготовленный воланчик из кусочка длинноворсового меха и свинцовой пяточки. Играющий, или, как его называли «маящийся», стремился максимально долго жонглировать ногой эту летающую штучку. У каждого был свой любимый, тщательно разглаживаемый, завернутый в тряпочку воланчик. Если дело происходило весной или осенью, никто не снимал с себя верхней одежды, ведь могли и упереть. Надо было приспособиться каким-то замысловатым образом перекосить на себе пальто, чтобы высвободить одну ногу и руку, дабы не путаться в полах и свободно подбрасывать щечкой стопы летающую жосточку. Жонглирование могло продолжаться довольно долго, на счет, со всевозможными канканами, аллюрами и переворотами. Успешней оказывался тот, кто был ловчее и выносливее.

Вся эта играющая в подворотнях на деньги молодежь была насквозь пропитана уголовной «героикой». Жесты, повадки, жаргон, песни, ужимки, наконец, манера носить одежду, способы курить, плевать, свистать — все было «фирменное», оттуда — с Печоры и Колымы. С другой стороны, в каждом сидела героика прошедшей войны, несомненно, патриотическая ее составляющая, обусловленная психологией победителей, но во многом и сопутствующая любой войне жестокость. Людям, прошедшим неслыханную кровавую баню, оказалось совсем непросто вернуться к нормальной, мирной жизни. Многие фронтовики ностальгировали по жажде острых ощущений, искали душевного риска, в избытке поставляемого войной. Это желание пройтись по лезвию ножа передавалось молодежи и, в сочетании с лагерной «героикой», подталкивала к криминальному самовыражению. Вот в таких непростых нравственно-этических общественных кондициях подрастало и утверждалось будущее нашей страны.

В это трудно поверить, но наиболее популярной, прямо-таки кумирообразной персоной моего детства оказывался не физик или лирик, это будет потом, в шестидесятых, а обыкновенный уголовный ватажок, хотя бы и удачливый карманный вор. Из этого никто не собирался делать большой тайны. Если карманник, то об этом знала вся улица, вся округа. Ему улыбались, перед ним заискивали, почти как перед нынешним банкиром. Солидные, уважаемые люди не гнушались знакомством с подобными ребятами.

Ничего, ничего не меняется в этом мире. Хотя и меняется. Тщательно вымытый, выбритый, стриженный под «бокс», в шелковой тенниске, в хромовых гармошкой сапогах, с финкой за голенищем при голубом кожаном отвороте, такой красавец не идет ни в какое сравнение с нынешним подловатым киллером, трусливо затихарившимся с оптическим карабином где-нибудь у чердачного окна. Тот мог спокойно, глядя противнику в глаза, засадить в бочину финский нож, обтереть его батистовым носовым платком, сплюнуть на поверженного со словами «душа с тебя вон» и не торопясь отправиться восвояси.

Выскажу мысль парадоксальную, но по моему глубокому убеждению: поколение молодежи, рожденное в тридцатых и сороковых, по своему потенциалу, было наиболее ярким и емким, из всех лет двадцатого века. Уникально крепкие духом, умны, сильны физически были те люди. Быть может революция, сталинские репрессии, а потом война каким-то образом мобилизовала генетические ресурсы и вызвали к жизни дополнительные резервные силы. И это не есть хорошо, потому что существует закон маятника.

Я все не перестаю удивляться: насколько изменяются внешние формы жизни в пределах памяти одного человека. Нет смысла утверждать, делается ли жизнь людей от времени лучше или хуже, но она очень существенно меняется, становится принципиально иной. Ведь надо только представить, что это я, современный человек, ходил с бабушкой Ксенией по улицам Луганска и собирал в ведро конский навоз, чтобы замешивать его с песком и глиной для обмазывания печки на нашей кухне. Газа не было, топили на пятом этаже дымоходный очаг дровами и углем. Таскать наверх из подвала топливо входило в мою ежедневную обязанность.

Городская жизнь обслуживалась по преимуществу гужевым транспортом. Хлебные будки, фуры груженные крем-содой и вермутом, пролетки — все держалось на лошадиной тяге. Какие «Феррари», какие «мобилки», что за компьютеры? Еженедельным моментом истины, венцом мироздания распахивался воскресный базар. Народищу, товару, барахла стекалось со всего света видимо-невидимо. Знахари, цыгане, ворожки, гадалки, ручные крысы, вещие совы, удавы, коты — все это умело предсказывать, утешать, исцелять, осчастливливать. Уличные фотографические салоны, с задниками под вставные морды. Воткнул рыло в дырку — и ты уже кавказский джигит, князь на горячем коне, воткнул в другое отверстие — летчик, а хочешь — витязь в тигровой шкуре. Красота, только бы не моргнуть, когда вылетит птичка. Там кричат: «Держи вора», там орут: «Есть холодная вода лучше пива и вина». Обыкновенную воду со льдом носили сорванцы в ведрах и продавали за пятак полную кружку. Ни тебе газов, ни тебе сиропов. И все это с неимоверно красными, задыхающимися от счастья, радостными физиономиями.

Однако заканчивалось лето пятьдесят третьего. Я перезнакомился, передружился с ребятами из нашего двора. Детей тогда в каждой семье водилось много, трое, четверо — обычное дело. Все перемешалось, ровесники, дети постарше, поменьше жили одной большой дворовой ватагой. Носились по улицам как угорелые, забывая о доме, о еде. Босиком, с утра до ночи, куролесили по всей округе, лазали по деревьям, подвалам, чердакам. Вечером, приходя домой, мыли ноги, едва доползали до коек и проваливались в детские воздушные сны.

Первого сентября мама собрала меня в школу. Скажу сразу: весь первый класс я простоял у доски, в роли провинившегося. Хотя учебный год завершил с похвальным листом. Плохую службу сыграло мое, оказавшееся некстати, умение бойко читать и писать. Когда все нормальные дети с каллиграфическим нажимом осваивали палочки и крючочки, я, от скуки, принимался дурачиться. Вертелся, гримасничал, всячески норовил обратить на себя внимание, чем подрывал образовательный процесс.

Вот и сейчас пишу, вы думаете зачем? — по прежнему желаю обращать внимание. Моим первым педагогом оказалась пожилая учительница, преподававшая еще в дореволюционных гимназиях, лично видевшая самого Льва Николаевича, надеюсь понятно, что Толстого. Ее главное педагогическое кредо выражалось в стремлении любыми способами укротить первоклашку, привести мальца в смиренное состояние. Потом все становится легко и сподручно, как гарцевание на англизированной лошади. Я же был настолько упрям и непреклонен, что дело доходило до того, когда целый педсовет уговаривал меня попросить у Марии Сергеевны прощения, чтобы она уже больше никогда не ставила меня в угол. Увы, прощения я не просил.

Стремление оболванить, обкорнать человека подстерегает нас с раннего детства, это один из самых действенных и универсальных инструментов, на котором зиждется управляемость обществом, при любой власти, пусть даже самой раздемократической. Но вот удивительное дело, ведь и религиозные наставники повсеместно утверждают, что главной добродетелью христианина является смирение и послушание. Хотя сам-то Иисус был бунтарем образца беспримерного. Вся его жизнь и даже смерть оказались протестом и дерзанием высочайшим, доселе манящим и смущающим человечество. Достаточно вспомнить, как еще вчера раздражали большевиков златоглавые церковные маковки. В сильно продвинутых странах наловчились, приспособились жить чуть ли ни с Христом за пазухой, но ведь и с фигой в кармане. Сомнительное знаете ли, это занятие, когда в одной руке — заздравная свечечка, в другой — чемоданчик, черненький, с кнопочкой красненькой, а в глазах — благочестие и готовность, хоть сейчас на образа.

На всю жизнь запомнилась школьная новогодняя елка в первом классе. Мама нарядила меня в новенький, байковый, темно¬синий костюм. Папа нарисовал, изогнул и склеил из картона маску кота. Руки у отца были золотые, как будто специально созданные для украшения нашего мира. Котяра получился с длиннющими усами и почему-то гусиным пером, заправленным за ухо. На утренник, по чистому снегу, привела меня бабушка Ксения. Все дети, возбужденные, в карнавальных нарядах, были необычайно приветливы и внимательны друг к другу. Нарочито нас никто не развлекал, не было никаких массовиков-затейников. Мы самостоятельно веселили себя в старинном, с камином, школьном парадном зале. Водили под пахнущей хвоей и мандаринами елкой хоровод, танцевали, затевали игры, читали стихи. Новогодняя сказка, создаваемая нами самими, получалась настолько красивой и захватывающей, что учителя и родители долго не осмеливались прекратить, остановить этот праздник. Уже когда все очень утомились, что называется иссякли, наша старенькая учительница собрала всех детей около себя, немного помедлила и дрожащим голосом сказала: «Дети, как я хочу, чтобы вы были счастливы». Разрыдалась и оставила нас. Мы были последним ее классом, последним новогодним утренником, со следующего учебного года она отправлялась на очень заслуженный отдых. Спасибо вам, Мария Сергеевна, мы конечно же счастливы, уже только потому, что вы были у нас.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *