Полинька

Второй час дня. В галантерейном магазине «Парижские новости», что в одном из пассажей,1 торговля в разгаре. Слышен монотонный гул приказчичьих голосов, гул, какой бывает в школе, когда учитель заставляет всех учеников зубрить что-нибудь вслух. И этого однообразного шума не нарушают ни смех дам, ни стук входной стеклянной двери, ни беготня мальчиков.

Посреди магазина стоит Полинька, дочь Марьи Андреевны, содержательницы модной мастерской, маленькая, худощавая блондинка, и ищет кого-то глазами. К ней подбегает чернобровый мальчик и спрашивает, глядя на неё очень серьёзно:

— Что прикажете, сударыня?

— Со мной всегда Николай Тимофеич занимается,— отвечает Полинька.

А приказчик Николай Тимофеич, стройный брюнет, завитой, одетый по моде, с большой булавкой на галстуке, уже расчистил место на прилавке, вытянул шею и с улыбкой глядит на Полиньку.

— Пелагея Сергеевна, моё почтение! — кричит он хорошим, здоровым баритоном.— Пожалуйте!

— А, здрасте! — говорит Полинька, подходя к нему.— Видите, я опять к вам… Дайте мне аграманту2 какого-нибудь.

— Для чего вам, собственно?

— Для лифчика, для спинки, одним словом, на весь гарнитурчик.

— Сию минуту.

Николай Тимофеич кладёт перед Полинькой несколько сортов аграманта; та лениво выбирает и начинает торговаться.

— Помилуйте, рубль вовсе не дорого! — убеждает приказчик, снисходительно улыбаясь.— Это аграмант французский, восьмигранный… Извольте, у нас есть обыкновенный, весовой… Тот 45 копеек аршин, это уж не то достоинство! Помилуйте-с!

— Мне ещё нужен стеклярусный бок с аграмантными пуговицами,— говорит Полинька, нагибаясь над аграмантом, и почему-то вздыхает.— А не найдутся ли у вас под этот цвет стеклярусные бонбошки?

— Есть-с.

Полинька ещё ниже нагибается к прилавку и тихо спрашивает:

— А зачем это вы, Николай Тимофеич, в четверг ушли от нас так рано?

— Гм!.. Странно, что вы это заметили,— говорит приказчик с усмешкой.— Вы так были увлечены господином студентом, что… странно, как это вы заметили!

Полинька вспыхивает и молчит. Приказчик с нервной дрожью в пальцах закрывает коробки и без всякой надобности ставит их одна на другую. Проходит минута в молчании.

— Мне ещё стеклярусных кружев,— говорит Полинька, поднимая виноватые глаза на приказчика.

— Каких вам? Стеклярусные кружева по тюлю, чёрные и цветные — самая модная отделка.

— А почём они у вас?

— Чёрные от 80 копеек, а цветные на 2 р. 50 к. А к вам я больше никогда не приду-с,— тихо добавляет Николай Тимофеич.

— Почему?

— Почему? Очень просто. Сами вы должны понимать. С какой стати мне себя мучить? Странное дело! Нешто мне приятно видеть, как этот студент около вас разыгрывает роль-с? Ведь я всё вижу и понимаю. С самой осени он за вами ухаживает по-настоящему и почти каждый день вы с ним гуляете, а когда он у вас в гостях сидит, так вы в него впившись глазами, словно в ангела какого-нибудь. Вы в него влюблены, для вас лучше и человека нет, как он, ну и отлично, нечего и разговаривать…

Полинька молчит и в замешательстве водит пальцем по прилавку.

— Я всё отлично вижу,— продолжает приказчик.— Какой же мне резон к вам ходить? У меня самолюбие есть. Не всякому приятно пятым колесом в возу быть. Чего вы спрашивали-то?

— Мне мамаша много кой-чего велела взять, да я забыла. Ещё плюмажу нужно.

— Какого прикажете?

— Получше, какой модней.

— Самый модный теперь из птичьего пера. Цвет, ежели желаете, модный теперь гелиотроп3 или цвет канак, то есть бордо с жёлтым. Выбор громадный. А к чему вся эта история клонится, я решительно не понимаю. Вы вот влюбившись, а чем это кончится?

На лице Николая Тимофеича около глаз выступают красные пятна. Он мнёт в руках нежную пушистую тесьму и продолжает бормотать:

— Воображаете за него замуж выйти, что ли? Ну, насчёт этого — оставьте ваше воображение. Студентам запрещается жениться,4 да и разве он к вам затем ходит, чтобы всё честным образом кончить? Как же! Ведь они, студенты эти самые, нас и за людей не считают… Ходят они к купцам да к модисткам только затем, чтоб над необразованностью посмеяться и пьянствовать. У себя дома да в хороших домах стыдно пить, ну, а у таких простых, необразованных людей, как мы, некого им стыдиться, можно и вверх ногами ходить. Да-с! Так какого же вы плюмажу возьмёте? А ежели он за вами ухаживает и в любовь играет, то известно зачем… Когда станет доктором или адвокатом, будет вспоминать: «Эх! была у меня, скажет, когда-то блондиночка одна! Где-то она теперь?» Небось и теперь уж там, у себя, среди студентов, хвалится, что у него модисточка есть на примете.

Полинька садится на стул и задумчиво глядит на гору белых коробок.

— Нет, уж я не возьму плюмажу! — вздыхает она.— Пусть сама мамаша берёт, какого хочет, а я ошибиться могу. Мне вы дайте шесть аршин бахромы для дипломата,5 что по 40 копеек аршин. Для того же дипломата дадите пуговиц кокосовых, с насквозь прошивными ушками… чтобы покрепче держались…

Николай Тимофеич заворачивает ей и бахромы и пуговиц. Она виновато глядит ему в лицо и, видимо, ждёт, что он будет продолжать говорить, но он угрюмо молчит и приводит в порядок плюмаж.

— Не забыть бы ещё для капота пуговиц взять…— говорит она после некоторого молчания, утирая платком бледные губы.

— Каких вам?

— Для купчихи шьём, значит, дайте что-нибудь выдающееся из ряда обыкновенного…

— Да, если купчихе, то нужно выбирать попестрее. Вот-с пуговицы. Сочетание цветов синего, красного и модного золотистого. Самые глазастые. Кто поделикатнее, те берут у нас чёрные матовые с одним блестящим ободочком. Только я не понимаю. Неужели вы сами не можете рассудить? Ну, к чему поведут эти… прогулки?

— Я сама не знаю…— шепчет Полинька и нагибается к пуговицам.— Я сама не знаю, Николай Тимофеич, что со мной делается.

За спиной Николая Тимофеича, прижав его к прилавку, протискивается солидный приказчик с бакенами и, сияя самою утончённою галантностью, кричит:

— Будьте любезны, мадам, пожаловать в это отделение! Кофточки джерсе имеются три номера: гладкая, сутажет и со стеклярусом! Какую вам прикажете?

Одновременно около Полиньки проходит толстая дама, которая говорит густым низким голосом, почти басом:

— Только, пожалуйста, чтоб они были без сшивок, а тканые, и чтоб пломба была вваленная.

— Делайте вид, что товар осматриваете,— шепчет Николай Тимофеич, наклоняясь к Полиньке и насильно улыбаясь.— Вы, бог с вами, какая-то бледная и больная, совсем из лица изменились. Бросит он вас, Пелагея Сергеевна! А если женится когда-нибудь, то не по любви, а с голода, на деньги ваши польстится. Сделает себе на приданое приличную обстановку, а потом стыдиться вас будет. От гостей и товарищей будет вас прятать, потому что вы необразованная, так и будет говорить: моя кувалда. Разве вы можете держать себя в докторском или адвокатском обществе? Вы для них модистка, невежественное существо!

— Николай Тимофеич! — кричит кто-то с другого конца магазина.— Вот мадемуазель просят три аршина ленты с пико!6 Есть у нас?

Николай Тимофеич поворачивается в сторону, осклабляет своё лицо и кричит:

— Есть-с! Есть ленты с пико, атаман с атласом и атлас с муаром!

— Кстати, чтоб не забыть, Оля просила взять для неё корсет! — говорит Полинька.

— У вас на глазах… слёзы! — пугается Николай Тимофеич…— Зачем это? Пойдёмте к корсетам, я вас загорожу, а то неловко.

Насильно улыбаясь и с преувеличенною развязностью, приказчик быстро ведёт Полиньку к корсетному отделению и прячет её от публики за высокую пирамиду из коробок…

— Вам какой прикажете корсет? — громко спрашивает он и тут же шепчет: — Утрите глаза!

— Мне… мне в 48 сантиметров! Только, пожалуйста, она просила двойной с подкладкой… с настоящим китовым усом… Мне поговорить с вами нужно, Николай Тимофеич. Приходите нынче!

— О чём же говорить? Не о чем говорить.

— Вы один только… меня любите, и, кроме вас, не с кем мне поговорить.

— Не камыш, не кости, а настоящий китовый ус… О чём же нам говорить? Говорить не о чем… Ведь пойдёте с ним сегодня гулять?

— По… пойду.

— Ну, так о чём же тут говорить? Не поможешь разговорами… Влюблены ведь?

— Да…— шепчет нерешительно Полинька, и из глаз её брызжут крупные слёзы.

— Какие же могут быть разговоры? — бормочет Николай Тимофеич, нервно пожимая плечами и бледнея.— Никаких разговоров и не нужно… Утрите глаза, вот и всё. Я… я ничего не желаю…

В это время к пирамиде из коробок подходит высокий тощий приказчик и говорит своей покупательнице:

— Не угодно ли, прекрасный эластик для подвязок, не останавливающий крови, признанный медициной…

Николай Тимофеич загораживает Полиньку и, стараясь скрыть её и своё волнение, морщит лицо в улыбку и громко говорит:

— Есть два сорта кружев, сударыня! Бумажные и шёлковые! Ориенталь, британские, валенсьен, кроше, торшон — это бумажные-с, а рококо, сутажет, камбре — это шёлковые… Ради бога, утрите слёзы! Сюда идут!

И, видя, что слёзы всё ещё текут, он продолжает ещё громче:

— Испанские, рококо, сутажет, камбре… Чулки фильдекосовые, бумажные, шёлковые…

1887

1. В галантерейном магазине «Парижские новости», что в одном из пассажей… — Пассаж — крытый переход с одной улицы на другую с магазинами по обеим сторонам. В Москве в 1887 г. было несколько пассажей: Лубянский, Александровский (Театральная площадь), Голофтеевский (Петровка), Солодовникова (Кузнецкий мост). В последнем среди владельцев галантерейных магазинов был француз Г. Ф. Море.
2. аграмант — плетёная тесьма, которою обшивались края дамских платьев.
3. гелиотроп — красно-фиолетовый цвет.
4. Студентам запрещается жениться… — В «Правилах для студентов и сторонних слушателей императорских российских университетов» (М., 1885; см. стр. 629), в разделе «Правила для студентов университета во время прохождения курса», сказано: «Студентам воспрещается вступать в брак во всё время пребывания их в университете» (§ 17, стр. 14).
5. дипломат — пальто, длинное, особого покроя.
6. пико (франц.) — особый способ отделки кружев.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *