Разные-то люди!

Однажды пошёл в больницу, где мать работала поваром. Захожу — в палате много больных, а в центре разгорячённый китаец  Ли смешно что — то рассказывает, сюсюкает, лопочет, а все покатываются со смеху. Оказывается, Ли работал на Дальнем Востоке в  тайге  с какой — то партией старателей или лесорубов. Была суровая снежная зима, они работали далеко от людей и из — за  бездорожья им  долго не подвозили продукты. Люди просто голодали. Дядя Ваня, как мы звали Ли, был у них поваром. И вот как-то  Ли пошёл заготавливать  дрова. Попался толстый,  здоровенный  трухлявый пень. Дядя Ваня решил содрать берёзовую кору на растопку. Повалил его, а внутри оказалась целая колония оцепеневших от холода  летучих мышей. Ли собрал их и наварил к обеду из них много пельменей, благо мука ещё была. Когда пришли из леса голодные люди, Ли подал к столу эти пельмени, приговаривая:
— Кусайте, кусайте! Холёсие пельмени! Моя двух зайцев петлями поймала, обед  кусный вам  плиготовила!
Все были в восторге, т. к. давно не ели мясное, все хвалили искусного Ли, но так и не узнали правду…

Кроме  рабочих Хасана и Ли, медсестёр Калерии и Риты, в больнице  я дружил и с  врачом  Марией Леонидовной. Маленькая весёлая женщина всегда приветливо встречала меня. И всегда меня смешила её манера подёргивать крошечным носиком и верхней губой, на которой росли маленькие усики. Так мы её и прозвали — Усик. Она была очень брезгливой. Из чужой посуды никогда не ела, всегда ковырялась на кухне у матери и варила себе отдельный обед  в  своей кастрюльке или сковородке. Воду из реки Шегарки она цедила через марлю, всегда кипятила и всё удивлялась, что мы пьём её прямо из речки:
— Нюсечка! Разве можно пить сырую воду? Можно подхватить инфекцию и опасно заболеть. Только неграмотные люди пьют сырую воду. Там же всякие бактерии, козявки, червяки, рыба и, извините, могут быть трупы всяких животных, птиц, насекомых. А  люди сколько гадости бросают в речку? Нет, нет, Нюсечка! Запретите детям пить такую воду! Недолго до беды —  дети могут отравиться!
Однажды, разыскивая свою ложку, она потянулась в ларь с мукой и перевернулась туда, смешно дрыгая ногами. Спас её отчим Пастухов, сразу схватив и вытащив за ноги. Вся в муке, она была смешна до невозможности. Хохот сбежавшихся сотрудников не смущал ее, и она продолжала икать свою ложку…

В это лето в больнице появился бойкий, весёлый, чернявый,  больной  узбек Сабарбай,  ставший другом  отчима.
Помнится всё отчётливо. Знойный июльский день, марево над сенокосными лугами, стрекочут кузнечики, гудят шмели, пауты, слепни, пахнет свежим сеном. Я привёз на подводе, запряженной любимым быком Борькой, продукты на обед и воду. Все собираются в тени обедать. Я распрягаю  и отпускаю Борьку пастись. Все оживлены, шутят, смеются, впереди  час отдыха. Пастухов — весь внимание к бойкой чернявой  молдаванке Маруське  Ротарь,  и это очень злит повара  Любку. Пообедав, лежат, балуются, заигрывают, щекоча, соломинками  друг друга. Отчим весело рассказывает всякие притчи. Все хохочут, он балуется, липнет, щиплет и мнёт счастливую Маруську. Любка убирает со стола, хмурится. Готова  расплакаться. Пастухов нагло изменяет ей!  Ни с того, ни с сего, раскричалась на Сабарбая:
— А ну, пошёл отсюда! Чего мешаешь мне? Хватит скалиться! Что уставился на меня? Отойди! Я тебе говорю, не лезь ко мне! Вот репейник!
Но Сабарбай, скалясь в белозубой улыбке, весело хватает её за руку, игриво щиплет пониже спины:
— Не кирчи, не кирчи, Любочка! Вечером я пирду, пирду к тебе!
Все хохочут, а Любка тоже не выдерживает, смеётся:
— Я тебе  пирду  так, что дорогу забудешь! Ишь! Ухажёр выискался!

После отдыха вновь начинается уборка сена. Все разбиваются на пары и разбредаются по огромному полю. Я пошёл посмотреть в  колки  смородину, увлёкся, долго собирал вкусную лесную ягоду. Вышел на край поля и сразу спрятался. Рядом метали стог отчим и Маруська. Она стояла на стогу, принимая сено, а Пастухов, загорелый, без рубашки, весело скалился и шутил над  ней.  Наконец, подавая  навильник  сена, зацепил за  её грабли и свалил со стога  завизжавшую Маруську. Она съехала, с  неловко собравшимся платьем, прямо в объятия  отчима…
Я сразу же убежал, запряг Борьку, уехал и всё рассказал матери, тем самым сделав большую ошибку. Бросив свою кухню, она вскочила на подводу и крикнула слезливо мне:
— Гони быстрее туда! Я ему задам сейчас, голодранцу!  Паскуда!  Выгоню его из дома!
Подъехали. Схватив грабли, мать ошарашила ими ничего не ожидавшего, счастливого отчима. Он шутливо стал отбирать грабли у матери, но не тут — то было!  Рассвирепевшая Анна Филипповна, плача, била и гонялась за легко увёртывающимся Пастуховым. Маруська спряталась, а сзади злорадно хохотала Любка…

Рядом с нами было много интересных людей, но особое положение среди нас, сверстников, занимали двое — брат и сестра  Дуда и  Бася  Файн. Они были старше меня года на три, жили втроём с матерью на левой стороне Шегарки. Уж не знаю, за что их выслали. Впрочем, сосланных там было 90% людей и только 10% сибиряки, и то бывшие кулаки, прибывшие туда в тридцатые годы. В школе   Дуда и  Бася учились в последнем — седьмом классе. Но учась на отлично, оба работали в зимнее время вечерами, ночами в больнице, а летом в колхозе, т. к. мать их болела и не двигалась. Дуда работал истопником, а Бася помогала Зиновьевой Гале на скотном дворе. Хорошо помню — коренастый, большеголовый и всегда флегматичный Дуда несёт на лямках (сам придумал) огромную вязку берёзовых поленьев. Грохнет её около какой — нибудь печи у палаты так, что выскочит дядя Ваня  Ли и закричит:
— Цево  кидаисся? Больная люди, тихо нада!
Укоризненно покачает головой.  Дуда смущённо улыбается:
— Прости, прости, Ваня! Замечтался, забыл о людях! В голове каша — никак не решу теорему!
Дуда и  Бася закончили семилетку с одними пятёрками и дальше учились заочно. В то время это был настоящий подвиг. Они как — то упросили коменданта, сдали экстерном экзамены. Ещё никто тогда  там даже не знал о заочной учёбе. Сколько помню — оба были всегда с книгами, не расставаясь с ними даже на работе. Дуда в этой глуши умудрился увлечься философией и другими науками. Он был начитан, образован и стоял на голову выше всех. В то время, как мы тратили очень много времени на игры, они зубрили науки. Соберутся иногда вокруг  Дуды мужики, бабы, сверстники и слушают его мудреные рассуждения:
—  Вот какая оказия. Вы знаете, что меня взволновало?  Оказывается, материя — то первична! А сознание — вторично! Вот ведь в чём дело! Интересная штука…
Люди улыбаются непонятному потоку его слов, невозмутимому виду, а некоторые, отходя, подмаргивают и показывают пальцем на голову. Бесстрастный  же Дуда, не обращая внимания на таких людей, мог продолжать свои философские монологи до тех пор, пока был хоть один слушатель. Меня привлекал этот человек своей степенностью, невозмутимостью, грамотностью и трудолюбием. Он казался мне умнее всех учителей,  и даже директора школы. Я говорил  брату:
— Вот надо же! Одних лет с  хулиганом Пасёном, а какая колоссальная разница во всём!  Взять его отношение к жизни, людям, труду, образованию и тупого Кольку — небо и земля! Он всё знает! И про происхождение земли,  человека, о религии, о Вселенной и о том, что будет дальше!

Дуда всегда уважительно относился ко мне, т. к. я слушал его, открыв рот:
— Коля! Молодец, что много читаешь книг! Книга — источник знаний! Это аксиома. Но тебе, Коля, надо  учиться и дальше. Закончишь семилетку, а затем в Пихтовке  десятилетку, поступай в институт тоже заочно!  А потом, может, освободят нас всех и дорога в  настоящую  жизнь откроется! Ты парень способный!
Его сестра  Бася имела  очень  хороший голос и в клубе была первой исполнительницей старинных  романсов и песен. Летом они  с Дудой  работали на одном тракторе в колхозе. Дуда тоже заочно выучился по книжке на тракториста, а в Пономарёвской  МТС прошёл практику. Однажды девки на концерте в клубе спели частушку, имевшую необыкновенный успех:
Ты сыграй  мне, гармонист, про родные степи.
Дуда  Файн тракторист,  Бася на прицепе!
Пыльный, грязный, выпрыгнет  Дуда из кабины трактора, разминая ноги, а в руках всегда книжка. После смерти матери,  Дуда писал прошения об освобождении в разные инстанции и  добился всё — таки своего! Уезжая с  Басей  навсегда в Новосибирск, он подарил мне томик стихов Лермонтова.
Узнал я много лет спустя, когда  вновь  посетил те места, что Дуда стал профессором и работает в Академгородке, а  Бася — знаменитой артисткой  оперного театра…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *