Первые друзья

                        Первые друзья (рассказ №21)

После  зимних каникул  мы  с сожалением узнали, что более не увидим весёлую,  никогда неунывающую  Ефимию  Лукушину. Она вышла  замуж  и уехала  на Алтай. Целых семь  долгих  лет воспитывала меня  в детдоме и школе  эта задорная  жизнерадостная  женщина. Таких учителей  помнят воспитанники всю жизнь! В первую очередь мы обязаны ей тем, что она привила нам любовь к русской песне — хоровой, весёлой и грустной, жизнеутверждающей и романтичной, шуточной и нежной. Редко  когда  теперь  услышу её любимую:
                              Костры горят далёкие, луна в реке купается.
А парень с милой девушкой  на лавочке прощается…

Милая  Ефимия!  Часто  вспоминаю  вашу беззаветную страсть к этим трогающим душу  нежным песням!  А вообще — то любовь к русской песне, мне кажется, определяет человека, его характер. Злой человек, самонадеянный гордец, жадный и хитрый, недобрый к людям — никогда не поёт наших песен просто так, для души, не веселится в кампании, не грустит с песней.  Он или совсем не поёт или, при случае, и песни выбирает такие же, как он сам. А уж хоровые раздольные русские песни и песни нежности выбирают,  отсортировывают самые ценные, лучшие черты характера русского человека…
В нашем классе, пожалуй, самая интересная  Ирка Чадаева. Лицом не особо красива, но «хитрая  бестия» очень даже привлекательна — до безумия! Несколько скуловатое лицо с большими выразительными глазами, задорный носик и нежные волнистые волосы отличали Ирку от всех учениц. Это была уже настоящая «светская» женщина, хитрая и коварная артистка, умеющая увлечь любого, и знающая себе цену. Иногда прищурится и, улыбаясь, иронично  говорит:
— Колька! Что — то ты мне начал снится по ночам!  Не влюбилась ли я? А что? Разве не хороша я собой? Влюбился бы ты в меня?
Я, конечно, растаю, а через некоторое время узнаю, что эти же слова она говорила  Тольке Горбунову и  Борьке  Перепелице. Во всех наших первых детских страданиях, вздыханиях, изменах, любовных интрижках,  ссорах, сплетнях, слухах и играх — везде была тень умной и гибкой в таких делах  Ирки.  Она и телом была гибка, как пластилин.  Худенькая, небольшого росточка, вся извивалась, могла танцевать «маленьких лебедей» на носочках. А руки при этом были как будто без костей — перекатывались и  извивались волнами.  Дополняли всё  мурые серые глаза-объективы и постоянная улыбочка на щёчках-ямочках.  У всех девчонок к этому времени намечались первые признаки  женственности, а у Ирки — ничего! Она от этого, видимо,  очень страдала.  Привыкнув  быть лидером во всём, она и  тут нашла выход — к платью с изнанки подкладывала, подшивала  комочки ваты.  Хороша  всё — таки  была, бестия! Кому ты досталась?  Когда я через десятилетия приезжал несколько раз  в Новосибирск, где проживали  Чадаевы, то, сколько мы не ходили с Костей к его сестре, она не показывалась, и так  не встретилась со мной. Только подозреваю, что она подглядывала за нами через  глазок двери или из  занавески.  Причина?  Она очень проста.  Ирка, говорили, растолстела, подурнела, была без многих зубов и поэтому она решила остаться  передо  мной  такой, какой я знал её в детстве.

Басовитый крепыш с торчащим ёжиком волос, прямой нос, острый подбородок, широкий лоб и решительно сжатые губы: таков был мой второй друг после Афанасия, брат  Ирки  Чадаевой — Костя.  С Костей  мы однажды чуть не замёрзли, нас еле спасли.  Он так и не захотел после освобождения приехать  опять на Кавказ. Об этом мы не раз беседовали  в Новосибирске,  сидя за столом  и выпив по рюмке  коньяка:
— Зачем,  Николай, переезжать? Я просто физически не смогу жить в Кисловодске — в этом городе меня унизили,  растоптали мою душу, исковеркали мою судьбу. За что так  издевались над нами? Власть подлая, проклятая. Вот запомни — никогда в России не будет нормальной власти!  Всегда была и будет несправедливость! Таковы мы все по натуре!  Приходят к власти весьма простые люди, а поднимаясь на олимп, всё забывают и становятся … скотами.  Недаром нас не любят во всём мире!
Я пытался спорить, но и сейчас — на склоне лет вижу, как Костя был прав!
Ну, а самый начитанный и образованный из нас Вовка  Жигульский. Лицом потомок польских баронов был красив, всё в меру и к месту. Правильная круглая голова, русые волосы, изящный нос и ровный лоб, подбородок с ямочкой, щёки  с вечным румянцем  и серые, с прищуром  гордые глаза — взгляд орла с поднебесья  на бедную жертву.  Великолепно читает целые главы из Лермонтова,  умеет говорить громкие фразы,  всем даёт ёмкие клички-прозвища,  презирает плебеев и гордится  независимостью  суждений. Однако его никто не любил и все сторонились его насмешек. Он всё время играл  «под Печорина»  и не скрывал этого. Он легко приближал к себе, но мог и коварно предать в любую минуту. В силу простодушия своего характера, постоянно, и в детстве, юности и значительно позже,  тянулся к нему. Временами наша дружба была  очень  крепка  и неразлучна, а иногда наступало охлаждение  отношений.  Своей эрудированностью, умом, холодным и трезвым суждением жизни  Вовка, несомненно, производил на меня большое впечатление и тянул к себе.
Достаточно вспомнить только об  одном случае. Уже мы были взрослые. Как не приеду к нему в Пятигорск, у него в катушечном магнитофоне хрипит, ревёт голос какого-то певца. Вовка разъясняет мне:
— Брат!  Это не  дебил, как ты говоришь!  Появился уникальнейший  поэт, певец,  композитор  и артист Владимир  Высоцкий! Ни у кого ещё на Кавминводах   нет его записей. А у меня есть! Ты только послушай внимательно, о чём он поёт! Это гениальнейший поэт! Уверен, будет  третьим после Пушкина  и Лермонтова!
— Ну, ты и насмешил! Третий в России! Ну, конечно,  Высоцкий —  Жигульский… Всё в рифму.
Вовка обижается:
— Недалёкий ты человек!
Теперь-то я согласен с Вовкой полностью  и просто поражаюсь его прозорливости!  Общение с Жигульским  занимало  меня  около  полувека. Так вот, конкуренции среди нас, отличников особой не было, но всё — же каждый стремился быть впереди и блеснуть знаниями. Ну, а  Вовка прямо-таки болезненно переживал успехи других, старался высмеять при случае,  «подставить ножку» и в  прямом и в переносном случае.
Как-то он уговорил меня вдвоём  напасть и избить  старосту  Гуселетову:
— Ты знаешь, Колька! Я слышал, как она  плохо отзывалась о тебе,  да и обо мне распускает всякие  сплетни. У меня предложение — давай проучим  эту выскочку  и всезнайку! Дадим ей по шее хорошенько, чтобы не задавалась.
Я колебался, понимая, что девчонку, хоть она и  здоровенная, неприлично бить, да ещё двоим, но всё же согласился.  После школы мы вышли вдвоём,  скрадывая её. Было холодно, дула сильно позёмка, метель. Посреди большого пруда ещё оставался небольшой пятачок  чистого льда, через который и проходила тропинка. Высокая и крепкая «лошадь — девка», как прозвал её  Вовка, спокойно шла по этой тропинке, ничего не подозревая. Зябко поёживаясь, подталкивая друг друга к атаке  на грозную, агрессивную и сильную старостиху, мы всё не решались напасть  на неё. Подошли к чистому льду, по которому струились ручейки снега. Всё-таки первым решился я. Догнал  Гуселетову, толкнул её и размахнулся тряпичной сумкой с книгами, тетрадками, намереваясь брякнуть ею по голове строптивой  старостихи. Но Ольга устояла на ногах, резко обернулась, подставила под сумку кулак и отбросила её, а другой «кувалдой» нанесла  прямой встречный мне в лицо. Я грохнулся на  лёд — прямо на вылетевшую из сумки стеклянную чернильницу — непроливашку, раздавив её,  и проехал на разлившихся фиолетовых чернилах метров пятнадцать. Вовка, видя такой оборот дела, пытался затормозить  перед  нерастерявшейся  Гуселетихой. Она же ловко уклонилась от налетавшего, но уже нерешительного Вовки, пропустила его и сильно поддала грубым  пимом в зад гордого Вовки. Растопырив руки, Вовка пулей пролетел мимо меня и упал  носом  в снег. Весь в чернилах, с расклёванным носом, я кинулся собирать по льду свои далеко разлетевшиеся по ветру тетради и книги. Так и не нашёл две тетрадки — очень силён был ветер! Оглянулся на пруд — Ольга сидела верхом на  Жигульском и тыкала его головой в снег,  уча вежливости  к женщинам. Разбитое опухшее лицо, перепачканная одежда в чернилах, нагоняй в школе от директора за потерянные тетрадки, неутолённая жажда мести, стыд, что девчонка победила нас — вот результат  заговора с Жигульским. Сразу наступило взаимное разочарование и последующая  ссора с Вовкой.  В результате неудачного нападения  нам так и не удалось поколебать авторитет старостихи…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *