Любовь брата

Лето заканчивается. Через некоторое время  брат Шурка уедет в районное село Пихтовку в восьмой класс, и мы с ним впервые расстанемся. От этой мысли грустно, мне жаль его. Тёплые долгие вечера. Управившись по дому, со скотиной, птицей, мы перед ночью ежедневно  поливаем огурцы. Воду берём из колодца,  находящегося тут же рядом  с высокими грядками огурцов, сложенными из навоза. Шурка поливает лейкой, а я подношу воду вёдрами и всё заглядываю в колодец. В начале лета выпустил в колодец несколько чебаков, а они не появляются из глубины. Несколько раз даже пытался их опять выудить, но они на червя не берут. А подросли, видать,  за лето! Вот черти!  Не клюют и не показываются на поверхности! Зимой колодец промерз, скорее всего, до  дна, и я так и не узнал судьбу чебаков — они скрылись от меня!

 

Как — то пришёл вечером домой и слышу — на чердаке дома  опять  поёт брат.  Потихоньку поднимаюсь на лестнице и вижу: Шурка стоит перед чердачным окошком, смотрит за реку в сторону леса, где на краю  села  жила Эрна и одухотворённо  выводит:
Ты смеёшься над моею незавидной внешностью.
Но ведь я богат не ею, а сердечной нежностью.

Песня мне тоже очень нравится, слова буквально будоражат меня. Думаю о Нине Суворовой:  что — то уж долго не приходит она к нам на вечерние посиделки…
Усаживаюсь тихонько на балку, стараясь не шуметь. А Шурка поёт уже новую песню:
Мы с тобою не дружили, не встречались по весне.
Но глаза твои большие не дают покоя мне.

На небе загораются  первые звёзды. Из-за реки, со стороны пасеки, доносятся и тревожат душу трели перепелов; тёплый духмяный ветерок временами усиливает их голоса. Комары уже насели давно, но  ни Шурка, ни  я  не замечаем их. У Шурки четыре любимых мелодии и, начав одну, он обязательно пропоёт их все:
Всю ночь поют в пшенице перепёлки о том, что будет урожайный год.
Ещё о том, что за рекой в посёлке, моя любовь, моя судьба живёт.

Тайная любовь  брата  к  голубоглазой  Эрне давно не была для многих  тайной. Курчавая весёлая немка тоже, видно, догадывалась и, возможно, не прочь была ответить на неё. Но,  сколько  же можно вздыхать, смотреть украдкой, писать в альбом стишки, петь вдалеке нежные песни — надо было уже и действовать: подойти, заговорить, взять за руку, встречаться. На всё это у Шурки не хватало духу, смелости. Он был робок, нежен, романтичен. Любить издалека — его удел!  А девушки любят решительных парней!  Эрна была  непостоянная. Шурку это тревожило. Он  глубоко страдал от несчастной любви. Подобные вечера у него стали бывать частенько. Последнюю, самую любимую песню, он заканчивает со слезами. Они бегут медленно по щекам, но брат  их не замечает:
Услышь меня,  хорошая,  услышь меня, красивая – 
Заря моя вечерняя, любовь неугасимая!

Любовь брата  к   Эрне меня потрясает! Я учусь его уважать — он достоин восхищения! И песни — то,  какие выбрал! Как будто всё о нас, о нашей деревне, реке, полях, о наших девушках, может, он сам их сочинил? Но об этом я его боюсь спросить. И зимой также частенько Шурка пел нежные песни на чердаке крыши. Дневник у него пухнет. Он продолжает писать в нём песни, стихи, размышления. Даже начал писать  роман  про какого -то влюблённого Васю: в этом образе угадывался он сам. Иногда просит меня передать письмо  Эрне  в  разрисованном  самодельном конверте, тщательно заклеенным крахмалом. И всегда на лицевой стороне конверта:
Лети письмо с приветом — вернись с ответом!
А на обороте конверта:
— Если найдёте ошибку — считайте за улыбку!

Эрна тоже отвечала Шурке через меня, но что она там писала, я так и не узнал — не решался открыть!  Всегда от её писем исходил аромат одеколона, видно, брызгала им конверт. И где она находила его в  этой глуши?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *