«Детство в ГУЛАГе» гл. №8

Голод.

 

   И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:

     Удвоить, утроить у этой стены караул,

      Чтоб  Сталин не встал и со Сталиным прошлое.

                                                          Евгений  Евтушенко.

 

Никто из  сибиряков  не пускал  нас в свои  избы на  постой,  и мы со  Спириными  поселились в телятнике на краю посёлка.  Уже свирепствовала зима, снегу было по колено, мороз был просто ужасный — особенно ночами.  Мы выбрали в самом углу телятника закуток, наносили  вороха  сена  и соломы, зарылись в неё в старых фуфайках, залатанных пимах, дырявых шапках и рукавицах, которые нам дали некоторые жалостливые бабы. Голодные телята лезут со всех сторон в наш закуток, сосут одежду, мочатся под нас.  Грязь,  вонь, а нестерпимее всего холод, который проникает во все поры тела — дрожим постоянно. Лежим целыми днями, плачем, молим Бога о помощи. Мать рыдает, причитает:

— Господи! Помоги нам и помилуй нас! За какие грехи нам такое наказание? За  что наши мучения? Вот и приходит  смертушка,  дети!  Бедный отец!  Знал бы он, как сейчас мучается его семья! А  может, и нет его уже  самого на свете…

Все дружно  ревём,  и  Спирины с нами  воют во весь голос. Особенно мёрзнут  руки, и мы  иногда не выдерживаем.  Как только  какая — нибудь  тёлочка растопыривается, готовясь помочиться,  мы  протягиваем к струе горячей мочи руки и греем их. Погреешь, обтёр пуком соломы руки и до следующей тёлочки.

Как — то мороз чуть отпустил.  Мать  как — бы  проснулась,  поднялась,  вышла во двор, затем  говорит  мне:

— Колька,  надо  бороться,  надо  спасаться! Давай  пойдём  в Алексеевку — может  там  нас  кто — нибудь  пустит к себе перезимовать?  Нам бы  только  до весны  продержаться!

Идём  с матерью  по глубокому  снегу.   На  мне  дырявые  старые пимы,  одет  в лохмотья. На  матери  старое  пальто,  подпоясанное  верёвкой,  облезлая  шаль  с махрами.  Идём, слезами  заливаемся. Походили  по  селу,  попрошайничали во  дворах, поплакались.  Чуть — чуть  дали  брюквы,  картошки  и турнепсу. Одна  баба  сжалилась,  всё расспросила, говорит:

— Ты  вот  что, девка!  Жалко  мне  твоего  пацана. Пропадёте.  Приходи  завтра  на  ток! Я бригадир. Будешь  работать.  Чем  могу — помогу.

Мать  в Алексеевке  начала работать — крутить  вручную  рожь  и овёс на току,  а я пошёл «зарабатывать», т.е. побираться. В нескольких  дворах  были  собаки, но большинство  дворов были  без них.  В одном  постучал  в двери  сеней.  Выглянула  миловидная  женщина:

—  Тебе  чего?

—  Тётенька!  Дайте  чего — нибудь  поесть!  Я  вам  про солдата  песню  спою.

Она  улыбнулась:

—  Про  солдата? Интересно.  Давай, может,  я не знаю.  У  меня  ведь  муж  погиб…Ладно,  заходи.

Отряхнул  пимы, зашёл  в избу.  Начал  бодро,  весело:

Мы  расстались  в  военное  время,

 Когда  землю  бомбили  враги,

  Расставаясь,  ты  мне  говорила:

    Для  меня  ты  себя  сбереги.

Женщине,  как  видно, понравилась  песня  и  я.  Она  расчувствовалась,  обняла  меня, расспросила  обо  всём,  накормила.  Сказала:

—  Приходи  ещё,  Коля!  Вон  в тех  трёх  хатах (показала) — живут  старушки.  Я им  скажу за тебя. Будешь им  помогать  по  дому — подмести, убрать, принести воды из проруби, почистить картошки, а заодно и песни будешь петь.

К  матери  я летел, как  на крыльях.  Всё  рассказал — она  обрадовалась. С  той  поры  мы  с матерью  начали  ходить в Алексеевку  на  заработки.

Идём  назад  из  Алексеевки  к  Шурке,  несём  что — нибудь  ему.  Мать за  пазухой  ржи,  овса, я — картошки  или брюквы. Дорога  переметена  снегом — идти трудно.  Звёзды  сверкают  в холодном  небе,  недалеко от дороги  по обеим  сторонам  чернеет  лес. Всё  время  оглядываемся,  страшно  и жутко  на  душе. Местные  рассказывали,  что в прошлом  году  на  этой  дороге  поздно  вечером  шла  учительница.  Настигли  волки.  У  неё  были  спички.  Начала  жечь школьные  тетради,  отгонять факелом  волков.  Да  много ли  продержишься? Прошла с  версту — кончились  сорок  тетрадок.  Нацарапала  карандашом  прощальную записку,  вложила  в пимы  глубоко.  Нашли  эти  пимы  с  остатками   ног  учительницы  и запиской (войлок на пимах, видать, был  очень  крепкий)  на  следующий  день. Обычно  в тех  краях  волки  постоянно  не водились — очень  болотистая  местность.  Эта  стая, видно  пришла  издалека,  но  все  люди  после  этого случая  стали  их  бояться.

Иногда,  когда была пурга  или особенно  холодно,  мы  с  матерью  оставались  ночевать  в  Алексеевке  у  одной  моей  знакомой  старушки,  которой  я  помогал  и  пел  песни. К  нашим  вшам  здесь  добавились  полчища  тараканов и клопов  — изба  так  и  кишела ими. Но  скоро  бабка  перестала  пускать  нас  на ночлег, ворчала:

—  Вшей — то  напустили  мне! Господи, как  я  теперь  с  ними  справлюсь!  Тараканы — то  не  злые — не кусаются!  А  эти  твари,  как  собаки!  Идите  с Богом — и больше  не приходите!

А  тут  и   рожь  кончилась!  Немного  овса  матери  дали  и  велели  также  больше  не приходить. Дома  из  овса  мы  варили  кашу  и  кисель  на  воде.  По  инерции  мы с матерью  походили  ещё  в Алексеевку,  но  уже  никто  не  давал  продуктов  и  не  приглашал  помогать  по  дому  и  петь  песни. Мы  побирались,  выпрашивали  очистки  от  картошки,  брюквы,  турнепса  и  варили  их  дома  в   сенях   телятника.  Был  конец  декабря  сорок  пятого  года,  морозы  стояли  сильные,  мы  обморозились  и  перестали  ходить  в  Алексеевку.   Лежим в  телятнике,  зарывшись  в  сено,  на  холодной,  мёрзлой  и  мокрой от  мочи  телят  соломе  целыми  днями — ночами,  беспрерывно  дрожим  и  плачем  навзрыд.

Наступил, кажется, конец нашим мучениям — мы медленно умирали. Грязные, косматые, с воспалёнными глазами —  мы  дрожали, метались, стонали и беспрерывно плакали. Крепче всех оказалась Надя Спирина — мать Клавки. Она всё ещё выходила — выползала из телятника и где — то пропадала. И вот, наконец, как — то поздно вечером принесла в телятник задушенную на верёвке небольшую собаку. Уж  где и как она подстерегла  собаку и сумела задушить — не знаю, но это дало нам шанс прожить ещё неделю. Надя довольно быстро  сняла шкуру, разделала и сунула  четвертинку в чугунок.  Вдвоём они пошли в ближайший  лесок и наломали  сухого хвороста. Разожгли костерок рядом с телятником и начали варить собачатину.  И это спасло нас на некоторое время!  Какая же всё — таки сила в мясе — пусть даже собачьем! Но мясо собаки быстро кончилось, и опять мы начали голодать. Надя и мать  ещё раз выварила кости и кишки: мы с удовольствием  выпили эту гадость. На этом всё кончилось!  Ещё раз или два они что — то приносили, варили в чугунке  непонятную пищу  и тем продлевали нашу агонию. А потом целую неделю Надя  с матерью ходили  по окрестностям, пытаясь вновь поймать собаку, но всё было безрезультатно! Теперь мы жевали только овёс, с полмешка которого у нас ещё осталось.

Почти ежедневно к телятнику приезжали со свежей соломой или сеном скотники. Услышали их разговор:

— Аграфена! Твои — то постояльцы ещё живы? Держатся?  Что же они едят? Не жалко тебе их? Ты же одна. Возьми хотя бы мальцов  домой  к себе.

— А ты, Прокл, не учи меня! Сам и возьми детей к себе. Ишь, какой добрый за чужой счёт! Забирай их — и мне легче будет. Тошно уже смотреть на их мучения!

— Детей у меня самого в одной — то комнате — шесть душ! Взял бы  этих бедняг, да некуда! Так на чём они держатся?  Картохи даёшь им?

— У меня картошки самой в обрез. А жрут  они, видно, собак и кошек. Вон — несколько шкур появилось в ногах у детей!

Скотники с интересом подошли  к нам в угол и разгребли солому. Покачали головами и, бормоча что — то под нос, ушли.

А сибирячка, приходя кормить сеном телят и убирать навоз, продолжала равнодушно взирать  на нас. Было вернувшаяся надежда, сменилась отчаянием — мы опять начали угасать. Вот и Надя смирилась с неминуемой смертью и перестала выходить из телятника.  Как — то сквозь дрёму, и  какое — то бессознательное равнодушное состояние  опять услышали разговор  двух скотников, привезших  свежую солому в телятник:

— Аграфена!  Сейчас были на Замошье. Набираем  вилами со скирды солому и вдруг натыкаемся… на кучу покойников. Сколько их там!

— Кавказские?

— Нет — китайцы!  И откуда их столько?

— То — то я смотрю их по деревне начало много шататься! Вот навезли на нашу голову бездельников!  Начали, видать, дохнуть…

— Ночью они все  уходят за деревню. Ночуют в скирдах соломы и сена. Стога — то сена дальше от деревни, но и там, говорят, уже стали находить покойников. А  твои — то  постояльцы ещё живы?

— Живы — мать их так! И сердце за них болит, и зло берёт — привязались к телятнику на мою голову. Мальцов , правда, жаль… Помрут всё равно. Думаю,  неделю — две ещё помаются…

Скотники уехали, а Надя  Спирина начала о чём — то с матерью шептаться. Она что — то горячо ей доказывала, но мать упрямилась:

— Да ты что, Клава?  Как можно?  Это же грех! Да и сможем ли мы  есть?

— Грех, конечно!  Собак и кошек, вон, съели ещё как —  и это съедим.  А что? Помирать лучше? Может, ещё выживем…  Ты что — не помнишь, как рассказывали наши родители о голоде  на Северном Кавказе  и Поволжье в тридцать третьем году? Тогда многие выжили только благодаря этому.

Всю правду об этом разговоре мы узнали только через десятилетия…

На следующий день мать с Надей, кряхтя и постанывая, куда — то опять засобирались. Клавка, Шурка и  я  еле шевелились, беспрерывно дрожали и всхлипывали. Взрослые накидали на нас вороха соломы и ушли…

Сознание вернулось ко мне только тогда, когда сквозь сон услышал, как мать, плача, тормошит меня:

— Колюшок, очнись! Мы спасены! Председатель дал нам мяса!

И, правда — в ноздри пахнуло  чем — то необычным! Мать с ложки поила нас бульоном, а затем дала и кусочек печени.

Мы опять начали медленно приходить в себя… Теперь ежедневно  Надя с матерью поили всех троих детей  бульоном.  Принесли откуда — то ворох  разодранной одежды и одели на нас. Теперь мы  стали походить на кочаны капусты. Но холод всё равно нестерпимо донимал нас.  Телятница, видно, о чем — то догадывалась и,  приходя по утрам, презрительно смотрела на мать и Надю Спирину:

— Бессовестные вы люди! Ишь, что удумали!  Бога нет у вас в душе! Разве можно так делать? Звери вы, а не люди! Вот выгоню вас отсюда на мороз!

Мать валялась в ногах у сибирячки:

— Аграфена! Прости нас! А что делать? Себя уже не жалко…  А как деток спасти? У нас уже не было  выхода. Спасём детей — Бог нам простит этот грех! А бедных людей уже не вернёшь с того света!

Мы не понимали смысла их разговора. А лютая зима продолжалась — было очень холодно. Мать с Надей  еженедельно куда — то уходила и приносила нам спасительную печень. Всё также взрослые ходили в лес — набирали сухих дров и по вечерам, когда уходила телятница, варили в чугунке суп. Иногда они добывали мёрзлой, свинячьей картошки или очисток, а также  остатки нашего овса  — и тогда  наш суп был просто великолепен!  Мы уже иногда выползали из телятника, когда было тихо и безветренно.

Как — то подъехали скотники. Услышали их разговор:

— Последний раз были в Замошье — скирда уже кончилась.  Ужаснулись — у всех  замёрзших китайцев вырезана печень.  Лисы, росомахи  уже растаскивают  по полю  трупы. Не твои ли, Аграфена,  постояльцы печень вырезали?

— Ну, а кто же? Да не одни они сейчас этим занимаются. Вон, по деревням, сколько голодных  ссыльных!  Пропасть, какая — то…

Мы особенно и не понимали смысла разговора:  были в полубреду и в полубессознательном состоянии, так как вскоре начали опять люто голодать — мама и Спирина перестали нас кормить. Они теперь никуда не выходили и лежали в соломе рядом с нами — видно председатель перестал им давать продукты, было спасшие нас.

Нам стало всё равно — на душе была пустота. Постепенно привыкали к мысли, что уже не имеет смысла сопротивляться, т. к. спасения нет — мама расписалась в собственном бессилии и надо готовиться к худшему. Она  как — то громко зарыдала, горячо  заспорила с Надей Спириной:

— Всё, всё, Надя! Ты как хочешь, а у меня уже нет сил — так мучиться. Я не могу смотреть, как страдают дети и медленно, с мучениями, умирают. Куда ты дела ту верёвку? Ночью вон на той жердине повешу детей, а потом и сама…

— Нюся, что ты говоришь? Разве можно так? Может, ещё как — то обойдётся…  А верёвку  где — то за телятником занесло в снегу.

Мы с Шуркой практически не удивились такому решению матери. Ну и пусть! Нами овладела апатия и равнодушие — скорей бы закончилась такая жизнь!  Такое балансирование на грани жизни и смерти у меня  в Сибири будет ещё неоднократно.  Постоянный  голод в течение нескольких лет, холод, гибель в воде  и на льду (чуть не утянуло под лёд); несколько раз тонул в трясине, неоднократное обморожение,  нападение сохатых, а также несколько падений с деревьев — эти стрессы стали постоянными  спутниками в этой проклятой Сибири. К ним в будущем добавился пожар в тайге, где я чудом не сгорел, а также один случай, когда меня откопали в снегу, уже не шевелившегося. Но об этом позже…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *