«Детство в ГУЛАГе» гл. №4

После оккупации города.

                                                   Пленных у нас нет! Есть предатели!

Иосиф Сталин.

С  12  августа  1942  года  по  18  января  1943  года  территория  КАО  была  оккупирована  фашистами.  За  это  время  фашисты  уничтожили  и  вывезли  150  тысяч  голов  скота.  Партизанское  антигерманское  движение  было  пресечено,  чему  активно  способствовал  созданный  Карачаевский  национальный  комитет.  После  отступления  немцев,  в  январе – феврале  1943 г.  этот  комитет  организовал  восстание  в  Учкулакском  районе.  После  того,  как  город   Микоян  —  Шахар (современный  г. Черкесск)  был  освобождён,  операциями  по  борьбе  с  антисоветскими  партизанами (в  частности,  с  Балыкской  армией  в  верховьях  реки  Малки)  руководил  лично  заместитель  Берии  —  Иван  Серов.  Однако  это  движение  не  носило  массового  характера  и  не  поддерживалось  большинством  карачаевского  народа.  После  разгона  мятежников  осудили  449  человек.  9  августа  за  пределы  области  было  выслано  442  чел.  карачаевских  « бандглаварей».  Обычная  и  средняя  цифра  для  того  времени  для  всех  освобождаемых   районов  Союза!  И  вдруг  ни  с  того,  ни  с  сего  принимается  решение  на  высшем  уровне  о  депортации  целого  народа!   Депортация  началась  2  ноября  1943 г.  Было  выселено  69  тысяч 267 чел.  в  Казахстан,  Таджикистан,  Иркутскую  область  и  на  Дальний  Восток . Сталин  безжалостно  раскроил  территорию  КАО.  Вся  территория  области  ( 9  тыс.  кв. км.)  была  поделена  между  Ставропольским  краем  ( Зеленчукский р -н,   Усть  —  Джегутинский),  Краснодарским  краем  ( Преградненский  р – н)  и  Грузинской   ССР  ( Учкуланский   и  Микояновский  р – ны).  Столица   КАО  — г.  Карачаевск, был    переименован  в  г. Клухори.   14  ноября  1989  года  Декларацией  Верховного  Совета  СССР  были  реабилитированы  все  репрессированные  народы.  Политике  клеветы,  геноцида,  режима  террора,  насилия  пришёл  конец!  3  мая  в  Карачаево  —  Черкессии  объявлено  Днём  возрождения.  Именно  в  этот  день  пришёл  в  1957  году  первый  эшелон  в  Черкесск   из  депортации.

Шло  лето  1944  года.  Как  — то  матери  не  было  долго  с  работы,  мы  были  голодны,  сидели  на  скамейке  перед  домом,  всё  глядели  в  сторону  госпиталя  (он  находился  напротив  —  на  горе),  ожидая  мать.   Уже  темно  на  улице  и  моё терпение  заканчивается.

—  Пойдём  к  матери  сами

— предлагаю  Шурке.  Он  отказывается.  Я  пошёл  потихоньку  один,  по  серпантину  поднялся  к  первому  большому  зданию.  Красивые  аллеи,  небольшой  свет,  тихо  играет  музыка.  Меня  кто – то  увидел,  наклонился,  спросил,  куда  я  иду.

—  К  маме.

—  А  как  фамилия  мамы  и  в  каком  корпусе  она  работает?

Фамилию  назвал.  Меня  взяли  под  руку,  долго  водили  по  коридорам,  наконец,  увидел  мать  в  белом  халате.  Она  удивилась,   всплеснула  руками,  отругала  меня,  велела  подождать,  завела  в  палату.  Я  от  неожиданности  опешил,  съёжился,  испугался,  забился  в  угол.  Кругом  в  белых  рубахах  и  кальсонах  лежат  раненые,  некоторые  ходят,  другие  стонут,  третьи  забинтованы  целиком  и  лежат  молча  —  не  видно  лица.  Из  другой  палаты  хрипло  крикнули:

—  Сестра  —   «утку»!

Мать  выскочила,  мне  заулыбались,  начали  приглашать:

— Подойди,  мальчик —  не  бойся!

Начали  все  гладить  по  голове,  обнимать,  тискать  (каждый,  видно,  вспомнил  о  своих  детях).  Мать  зашла,  позвала,  я  упирался  и  не  хотел  уходить  —  даже  заплакал:

— Мама!  Мне здесь хорошо!  Мне всё нравится!  Давай останемся!

Все  смеялись.  Бойцы  тоже,  видно,  полюбили  меня  и  просили  мать  приводить   с  собой.  С  тех  пор  я  стал  почти  ежедневно  ходить  в  госпиталь  и  скоро  все  раненые  знали  меня.  Любил  ходить  из  палаты  в  палату,  рассказывал  что —  нибудь,  меня  постоянно  угощали  чем – то.  Просили  рассказать  какой  —  либо  стишок,  но  больше  мне  удавались  песни.  Тонким  дрожащим  голосом,  стараясь  растрогать  бойцов,  я  вывожу  своего  любимого  « Арестанта»:

— За  тюремной  большою  стеною,  молодой  арестант  умирал.

     Он,  склонившись  на  грудь  головою,  тихо  плакал  —  молитву  шептал:

« Боже,  боже  —  ты  дай  мне  свободу.  И  увидеть  родимых  детей.

И  проститься  с  женой  молодою,  и  обнять  престарелую  мать».

Раненые  перемигивались,  шутили,  но  некоторые  серьёзнели  и  внимательно  смотрели  на  меня:

—  Песня  жизненная.   Вся  правда  в  ней.  Кто  научил?  Коля  —  что  ещё  знаешь?

Я,  расхрабрившись,  начинал:

— На  опушке  леса  старый  дуб  стоит.  А  под  этим  дубом  офицер  лежит.

Он  лежит – не  дышит,  он  как  будто  спит.  Золотые  кудри  ветер  шевелит.

А  над  ним  старушка —  мать  его  сидит.  Слёзы  проливая,  сыну  говорит:

«Я  тебя  растила  —  и  не  сберегла.  А  теперь  могила  будет  здесь  твоя.

А  когда  родился  —  батька  белых  бил.  Где  —  то  под  Одессой  голову  сложил.

Я  вдовой  осталась  —  пятеро  детей.  Ты  был  самый  старший  —  милый  мой  Андрей!»

Красноармейцы  переставали  улыбаться,  молчали,  курили  махорку,  повторяли:

—  Да,  Коля,  ты,  оказывается  —  талант!  Будешь  артистом!  А    вот  новая  песня  только  — что  вышла,  по  радио  поют  часто  —  не  знаешь?

—  Про  Корбино?  Только  —  что  выучил  —

— отвечаю.

—  Давай!

Может  в  Корбино,  может  в  Рязани,  не  ложилися  девушки  спать.

Много  варежек  связано  было,  для  того,  чтоб  на  фронт  их  послать.

Вышивали  их  ниткой  цветною,  быстро  спорился  девичий  труд.

И  сидели  ночною  порою    и  гадали,  кому  попадут. 

Может  лётчику,  может  танкисту.  У  отчизны  есть  много  сынов.

Иль  чумазому  парню  —  шофёру,  иль  кому  из  отважных  бойцов.

 Получил  командир  батальона    эти  варежки  —  пуховики.

Осыпает  их  иней,  морозы,  но  любовь  не  отходит  от  них.

Скоро  —  скоро  одержим  победу!  Поезд  тронется  в  светлую  даль.

И  тогда  непременно  заеду  —  может  в  Корбино,  может  в  Рязань! 

Раненые  прямо  —  таки  светились,  улыбались,  а  некоторые  украдкой  вытирали  слезу.

—  А  что – нибудь  ещё  знаешь?  Может   весёлое?

Я  охотно  соглашался  и  под  перемигивания,  шутки,  начинал  быстро:

—  Шла  машина  из  Тамбова —  под  горой  котёнок  спал.  (Два  раза;  второй  раз — с распевом)

Машинист  кричит  котёнку: « Эй,  котёнок,  берегись!»

А  котёнок  отвечает: « Объезжай  —  я  спать  хочу!».

Машинист  поехал  прямо —  отдавил  котёнку  хвост.

 А  котёнок  рассердился  —  опрокинул   паровоз.

Бойцы  смеялись,  трепали  меня  по  волосам,  а  я   был  несказанно  горд.  С  работы  я  возвращался  вместе  с  матерью,  безумолку  рассказывал  ей  о  своих  новых  знакомых,  нёс  Шурке  подарки,  игрушки.  Он  ни  за  что  не  соглашался  ходить  вместе  со  мной  в  госпиталь,  но  охотно  поддерживал  меня  в  новой   затее.  Теперь  мы  с  Шуркой  играли  только  в  раненых.  Смастерили  себе  костыли  и  целыми  днями  прыгали  на  одной  ноге  или  забинтовывали  один  глаз,  ухо,  рот,  грудь,  руку —  ногу  и  т. д.,  придумывая  себе  ранения  в  самых  неожиданных  местах.  В  госпитале  у  меня  появились  настоящие  друзья,  к  которым  я  шёл  в  первую  очередь.   Один  из  них  —  лётчик,   мастерил  для  меня  из  бумаги,  картона,  косточек  из  компота,  сырого  картофеля, бинтов  и  ниток  невиданные  игрушки,  зверей, птиц.

И  теперь  я  хочу  сказать,  может  быть,  самое  главное,  что  даже  сейчас  тоже  бередит  мне  душу,  но  по  другому  поводу.  Как  же  нам  не  везёт  с  властью!  С  её  подлостью,  обманами,  враньём!  Сейчас  это  существует  —  а  раньше  ещё хуже   было!  Речь  идёт  о  следующем.   Я  уже  упоминал,  что  в  городе  перед  фашистской  оккупацией  наши  безжалостно  оставили  в  госпиталях   на  растерзание  немцам  более   двух   тысяч   тяжелораненых  красноармейцев.   Официальная  советская  пропаганда  не  отрицала  этот  факт,  но  объясняла  всё  это  спешкой  отступления.  Какая  там    спешка,  если  в  городе  было  безвластие  более  недели (а   некоторые  источники  называют  цифру  —  две  недели!).  Тяжелораненых ,  измученных  красноармейцев,  отдававших  Родине  свою  жизнь,  просто  кинули !  Я  и  до  этого  знал  и  слышал  от  людей  всю  правду  об  этой  трагедии,  но,  изучая  всё  это,  «раскопал»  следующий  важный  документ.  Привожу  его  вкратце:

    —     Заместителю  председателя  Совнаркома  Р. С.   Землячке.  2  июня  1943  года.  Тов.  Землячка Р. С.!  Обращаясь  к  Вам  с  настоящим  письмом,  я  делаю  одну  из  последних  попыток  правильно  осветить  и   добиться   разрешения  вопроса,  волнующего  людей  на  Минеральных  Водах.  Вам,  наверное,  неизвестна  Кисловодская  эпопея  эвакуации  города  в  августе  1942  года.  В  городе  на  произвол  судьбы  были  брошены  более  2  тысяч  тяжелораненых  бойцов  и  командиров  Красной  Армии.  Простые  люди,  врачи,  медсёстры,  санитарки  оказывали  этим  раненым  медицинскую  помощь,  вплоть  до  сложных  операций,  кормили  их,  поступаясь  последним  куском  хлеба  в  их  пользу.  Спасали   их  от  Гестапо,  прятали  на  своих  квартирах.  Люди  делали  всё,  что  могли,  чтобы  спасти  их  жизнь,  выполняя  свой  долг  перед  Родиной  и  её  защитниками (скрывали  их,  прятали  партийные  документы,  ордена  и  т. д.)  Всё  это  я  довольно  подробно  осветил  в  докладе,  который  послал  в  Москву  председателю  ЦК  РОККа  в  феврале  с г.  и  копии  в  местные,  городские  и  краевые  советские  и  партийные  организации.  К  глубокому  сожалению,  до  сего  времени  мы  ответа  или  какой —  либо  оценки,  несмотря  на  то,  что  прошло  уже  5  месяцев,  не  имеем.  Наоборот,  разговор  об  этом  здесь,  в  Кисловодске,  среди  «власть  имущих»  считается  «неприличным».  Я  и  многие  мои  товарищи  находимся  под  злейшим  остракизмом,  ощущаем  настороженно  —  подозрительное  отношение  и  пренебрежение.  Власть,  которая  должна  нести  ответственность  за  свою  трусость,  неумение  в  нужный  момент  сохранить  присутствие  духа  и  организовать  эвакуацию  раненых,  старается,  чтобы  народ  забыл,  как  тысячи  раненых  беспомощных  наших  защитников  умирали,  будучи  брошенными  без  надзора  и  ухода.  Мне  было  запрещено  писать  об  этом  дальше  без  разрешения  Городского  комитета  ВКП(б).  Я  считаю,  что  наше  правительство  должно  иметь  суждение  о  передаваемых  мною  фактах,  наказав  виновных  и  наградив  достойных,  после  беспристрастного  и  тщательного  расследования.   Ст.  судебный   психиатр  г.  Ленинграда  академик  Гонтарев  Б. Р.   

Что  тут  скажешь?  Ответ ищите сами,  уважаемые  читатели……

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *