Будни

Ещё в прошлую зиму, а в эту особенно, среди ребятишек в нашем селе распространилась игра в зоску и пёрышки. Зоска — круглый кусочек кожи зайца или другого зверя, снизу которого прикреплен кусочек свинца или просто монетка. Её бьют левой стороной пятки: она поднимается вверх и потом плавно опускается — её опять бьют. Все считают. Кто больше держит зоску в воздухе — тот победитель.
Дома мать просто ненавидела нашу игру в зоску: пыль от неё, стук, грязь на  полу, шум и споры. Всё забывали на свете из — за этой игры — и домашние дела и учёбу. Немало зосок сгорело в печке — мать расправлялась с ними мгновенно. Сколько слёз, сколько упрёков из — за зоски, но не было милее  нам  этой игры в детстве…
— Шурка!  Сандудай ты здоровый!  Слава Богу, тебе уже шестнадцать лет, а всё играешь в  эту дурацкую зоску!  Ну, ладно, Колька! Ещё сморчок, а ты то? Господи!  Шестнадцать обормоту…
Эти слова матери врезались в память на всю жизнь! Часто смеёмся, вспоминая их…
Сколько раз мать выгоняла нашего друга Афоньку из дома, застав нас в баталиях с зоской:
— Уходи, мерзавец, домой! Не отвлекай детей от работы. Чтобы я духу твоего здесь не видела!
Афоня  же не обижался и спокойно уходил, а через час — другой опять появлялся у нас. У матери к тому времени гнев  проходил, и она только перемаргивалась, посмеивалась с Филиппом над нашим необидчивым другом.
Игра в пёрышки тоже приняла просто повальный характер! Даже девчонки играли. Необходимо было, надавив другим пером на край, перевернуть его на «лодочку», а затем опять, чиркнув плавно по бортам, перевести в первоначальное положение. Некоторые «чемпионы» выигрывали пёрышки у всего класса, и все сидели молча, пока учитель догадывался, почему класс не пишет, и начинал «расследование» — у кого всё выигранные пёрышки. Теперь дети даже не знают ничего за зоску и пёрышки, но  я  до сих пор вспоминаю с лёгкой грустью  эти  наши милые детские игры…

Отчим стал рабочим по двору в больнице. Мать купила ему новое тёплое пальто синего света. Все в основном ходили в  шубах, дохах, а  Пастухов щеголял в городском пальто. Как — то пришёл я из школы — в избе холодно, грязь, накурено. Отчим  сидит в избе в пальто —  весь облёванный, испачканный, грязный. Рядом  двое  друзей. Он что-то доказывает  постоянно  икающему Кадолу  и Житковцу. На столе три трёхлитровых  кувшина  из-под бражки. Все трое неимоверно пьяны. Я затопил печку, подбросил больше  дров  и не знал, чем заняться, т. к. эта тройка «борзых» шумела, орала и мешала мне. На душе стало  тоскливо, и  я  залез на печку, взяв книгу. Кадол начал чихать, Житковец рвать прямо на пол, а Пастухов всё  пытался пописать в один, потом во второй кувшин  из-под бражки. Это продолжалось  довольно  долго  и часто.  Было настолько смешно, что я хохотал на печке во весь голос. Но Кадол всё чихал, весь в слюнях и слезах, Житковец катался на полу, ревел нутром и блевал, а отчим же после качаний, падений, наконец, зажурчал и в третий  кувшин. В конце концов, все успокоились  и  схватили  каждый свой кувшин с остатками бражки и мочи Пастухова.  Выпили, поморщились, дико уставились на меня, качаясь как маятники. Я чуть не свалился от хохота с печки!…

Временами отчим был вроде ничего. Меня он любил, старался обиды загладить, шутил над моими скворцами и зайцами, просил что — нибудь  рассказать  из книг. Шурку он не любил — всегда брал в поездки за дровами или сеном только меня.

Вспоминаю одну поездку.   Мороз  щиплет щёки, лес стоит в  красивом  куржаке.  Бык тащит со скрипом  наши сани по накатанной дороге, а мы лежим  на сене, завернувшись в доху.  Путь долог в лес и время за разговорами проходит быстрее. Спорим о политике. Я уже комсомолец, член комитета нашей школы и очень горжусь этим. Рассказываю:
— В чудесной стране мы живём, Филипп Васильевич! Все страны мира равняются на нас! Сколько уже революций за границей, и всё новые и новые страны переходят к социализму!  Победа коммунизма неизбежна! Все народы будут, как братья и всё будет общее! Везде будут колхозы!
Филипп  Васильевич горячится, доказывает обратное:
—  Было всегда, и будить вечно для  кажново —  главное своё! Что твой колхоз? Всё разорено, делается, как попало, сиськи у коров грязные, потому что не своё! Братья! Какие они нам братья? Дажник в семье порядка нет в любой! А тут народы… Пройдёть всё это, пройдёть! Труд твой коллективный.. всё общее…Чепуха всё это! Книжки ваши дурному  и супротивному человеческой натуре учять! Бог даже сделал так:  пальцы на руках  к себе сжимаются в ладонь! Таков по натуре человек — к себе гребёть! Вот научатся в будущем ваши жёны при коммунизме рожать детей, у которых пальцы будуть сгибаться от себя, а не к себе — тогда и будить  ваш коммунизма!
Споры наши затягивались, я не уступал, а Пастухов был упрям…

В зиму этого года мы довольно успешно ловили  петлями зайцев. Не раз и не два приносили с братом  по одному зайцу, а Афанасий уже несколько раз приносил сразу по два зайца. Проверяли мы петли только раз в неделю — в воскресенье, т. к. ставили их всё дальше от дома. Проволоки не было, а петли зайцы легко скручивали и уносили на себе, оставляя короткий кусок. Эти куски мы также берегли и соединяли скрутками — на них зайцы ловились хуже. У меня, сколько помню, было не больше шести петель и то все короткие. Их ставить неудобно, т. к.  деревце или ветку, к которой привязываешь петлю, надо подбирать, находить у самой заячьей тропы. Петель у меня скоро осталось две, а третья, медная, была совсем никудышняя — короткая и толстая. Но как — то именно на эту толстую коротышку я поймал очень крупного беляка и ахнул: в шею бедного зайца врезались — врослись ещё два обрывка  петель. Долго мы разглядывали необычного зайца, так и не избежавшего своей участи…
Итак, петель у нас практически теперь не было. Что делать? Проволоку можно достать только в Новосибирске, но это двести пятьдесят вёрст и нас никто бы не выпустил из зоны. И тут Толька Горбунов посоветовал:
— А вы поснимайте петли у Яшки Дроздова! У него их уйма!  Я-то зайцев не ловлю.  Просто бегал на лыжах по лесу  за калиной, видел его там, да и петли попадались.
— А где он ставит петли?
— Что, не знаете? Вот тот угол, правее Крыловых, за Зыкиными.
В ту сторону леса мы никогда не заглядывали  ни летом, ни зимой. Старики поговаривали, что в той стороне находится где — то заросший теперь знаменитый стокилометровый  Вдовинский  тракт, который соединял Вдовино через Сосновку c  Новониколаевском (Новосибирском). Мы выбрали метельную погоду, чтобы быстрее занесло следы, и побежали во владения Яшки. Зайдя в лес, мы поразились обилию поставленных петель на зайцев. А  ведь сколько мы не просили у жадного Яшки проволоки — он не давал никому!  Афоня  возмутился:
— Ребята! Да у него дома, наверное, целые мотки проволоки! Посмотрите, какие первоклассные  петли из невидимой  сталистой проволоки! А длинные какие — метра два! Мы бережём каждый кусочек, а этот жадюга не жалеет проволоку!
— А чего ему беречь? Он же вольный!  Как зарегистрированный штатный  охотник  ездит в Новосибирск каждый месяц с обозом сдавать пушнину и мясо. Вот там и набирает, что хочет.
— Так что нечего сомневаться — снимаем петли! Поделом, скупердяю!
Мы побежали вдоль заячьих троп (а их было здесь даже больше, чем на нашей стороне) и скоро набрали тридцать петель — по десять на каждого. В трёх петлях лежали замёрзшие зайцы — их уже почти занесло снегом.  Видно, Яшка давно не проверял. Зайцев мы не взяли, т.к. воровать  дичь  было непринято, а петли и у нас  таскали. На свои новые десять петель, расставленных в этот же день,  в следующее воскресение поймал два зайца.
Зайцев мать тушила всегда с калиной. Вытащит ухватом чугунный горшок с запечённой, чёрной от крови зайчатиной, а сверху калина. Вкусно с картошкой есть! Особенно любил зайчатину отчим и поэтому всячески поощрял нашу охоту. Он сшил мне белую пушистую шапку из зайца, потом другую,  копил шкурки на доху, но так и не успел. Сколько помню себя в детстве зимой — всегда ходил в белой лохматой шапке…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *